Г.И. Петров. "Вехи. Прикумский селекционер и технолог Мария Фёдоровна Косых (жизнь и труды)" | Будённовск.орг

Г.И. Петров. «Вехи. Прикумский селекционер и технолог Мария Фёдоровна Косых (жизнь и труды)»

Дата: 17.08.2012 | Время: 0:18
Рубрики: Прямая речь, Статьи | Комментировать

BUDENNOVSK.ORG  В память о выдающемся русском учёном, нашем земляке Глебе Иоанникиевиче Петрове, предлагаем вниманию читателей его книгу «Вехи. Прикумский селекционер и технолог Мария Фёдоровна Косых (жизнь и труды)». Глеб Иоанникиевич посвятил её памяти своей безвременно ушедшей супруге Марии Фёдоровне (Марусе), самого любимого в его жизни человека. Небольшим тиражом эта книга была издана в Будённовске в 1994 году.

ОТ АВТОРА

В брошюре довольно подробно излагается жизненный и трудовой путь одного из первых на Прикумье селекционеров-зерновиков послевоенного периода — Марии Федоровны Ко­сых, выпускницы Ташкентского сельскохозяйственного ин­ститута, начавшей селекционную работу на Киргизской госселекстанции в 1938 году и перебравшуюся на Прикумье в 1946 г., где она проработала сначала на Буденновском опорном пункте Ставропольской госселекстанции, а затем в свя­зи с рядом реорганизаций, не бросая работу по существу, — в СНИИСХ, Ставропольской Восточной опытной станции, ПОСС, в общей сложности 28 лет. Соавтор восьми райониро­вавшихся в разные годы сортов зерновых колосовых культур, большинство из которых и сейчас находятся в числе райони­рованных. Организовала первую в крае технологическую лабораторию по оценке качества зерна пшеницы и других зер­новых культур. Добилась впервые на Прикумье доведения до соответствия стандарту на сильные пшеницы товарных пар­тий зерна совхоза «Терский» в 1965 году. Доказала возмож­ность трансформации клейковины второй группы в клейко­вину первой группы в определенных условиях посредством отлежки зерна в течение 30—40 дней. Автор многочисленных статей в газетах и сборниках, освещавших острые проблемы производства и заготовок зерна сильной пшеницы в засуш­ливой части Ставропольского края.

Косых Мария Фёдоровна. Фотография из книги Г.И. Петрова «Вехи. Прикумский селекционер и технолог Мария Фёдоровна Косых (жизнь и труды)»

I.

Мария Федоровна Косых была одним из первых селекци­онеров, посвятивших в послевоенное время большую часть своей трудовой деятельности выведению новых сортов зерновых культур на Прикумье. Правда, до ВОВ работа такого рода проводилась в Буденновске с культурой озимой пшени­цы селекционерами Иваном Петровичем Сараховым и Евге­нием Степановичем Пустовойтом. Но еще в 1937 году первый из этих селекционеров своевременно и благоразумно по­кинул Буденновск, а сразу после освобождения города от оккупантов был вынужден сделать это же и второй. В результа­те отъезда обоих селекционеров, а также из-за межведомст­венных неувязок вся довоенная селекционная работа с зерно­выми культурами погибла здесь начисто, если не считать со­хранившихся на госсортоучастках семян одного из выведенных И.П. Сараховым методом индивидуального отбора из местных озимых пшениц очень неплохого по тем временам сорта «буйволинка 02773», который, весьма возможно, мог бы оказаться в числе районированных, если бы его авторы не покинули Прикумья и могли бы держать под контролем данные госсортосети. В дальнейшем же этот сорт просто ус­тарел морально.

Таковы обстоятельства, вызвавшие необходимость органи­зовать селекционную работу с зерновыми культурами на Прикумье заново, потребность в чем определялась специфи­ческими почвенно-климатическими особенностями весьма об­ширной сухостепной полосы Ставрополья с производством зерна в качестве основного направления сельского хозяйства, в центре которой как раз и находится Прикумье. И вот эту работу в 1947 году и начали уже имевшие практический опыт селекции зерновых культур в Средней Азии относительно мо­лодые супруги — Глеб Иоанникиевич Петров и Мария Фе­доровна Косых. Изложению краткой биографии и результа­тов научно-производственной деятельности М. Ф. Косых на Прикумье как раз и посвящена настоящая брошюра, по­скольку без участия Марии Федоровна полноценная селекционная работа с зерновыми культурами едва ли у нас бала бы организована и по настоящее время, так как сложнее и труд­нее всего положить толковое начало такой работе, что и во­обще-то невозможно сделать, не имея огромного заряда энергии и непреклонной веры в значимость и успех начатого предприятия, чем и обладала с большим запасом Мария Федоровна.

Косых Мария Федоровна родилась 26 января 1913 года в селе Казанском Аулиэатинского уезда (ныне Джамбульская область Казахстана) Сыр-Дарьинской области. Она была младшей дочерью выходцев из крестьян-переселенцев, а за­тем мещан города Аулиэата Федора Евдокимовича и Евдо­кии Сергеевны Косых. Помимо Маруси, в семье было два мальчика — Александр и Михаил и три девочки — Ефросинья, Анна и Екатерина, а также родители Федора Евдоки­мовича, которым, кажется, и принадлежал в те времена до­вольно просторный дом с надворными хозяйственными по­стройками и земельным участком, занятым в значительной мере садом, на Парковой улице, вдоль которой был прорыт полноводный арык общественного (поочередного) пользования для орошения садов и огородов проживающих по этой улице домовладельцев.

Ф. Е. Косых был мастером на все руки: плотничал и сто­лярничал, клал печи, знал шорное, бочарное, жестяное, кро­вельное, домостроительное дело вообще, был пахарем-сеятелем и ломовым извозчиком и т. п. То есть он сам мог делать все, что нужно для содержания и укрепления личного хозяй­ства, в том числе и крестьянского. За создание последнего он принимался дважды — в предгорном хлебородном селе Джувалы до революции и как бы не в с. Казанском или в самом Аулиэате в период нэпа. В первый раз ему пришлось бросить уже довольно хорошо налаженное дело к концу гражданской войны, оставив в селе чуть ли не на произвол судьбы все хо­зяйство, вплоть до плугов-сеялок и лобогрейки, а во второй — в связи с надвигавшейся коллективизацией.

Последние годы жизни Ф. Е. Косых работал на своей па­ре лошадей в Союзе «Кошчи» (по-русски — супряга) ломовым извозчиком, перевозя большей частью тяжелую поклажу между вокзалом и городом. В 1933 или даже 1932 году он умер вслед за своими родителями, но не непосредственно от голода, а отчасти надорвавшись на работе и от простуды, а может быть, и от других болезней. Этот очень трудолюбивый и хозяйственный человек буквально выбивался из сил, чтобы заложить основы материального благополучия своим сы­новьям, что, естественно, пошло прахом. Что касается обра­зования, то, по мнению папы Маруси, оно было полезным для мальчиков, но ненужным для девчат. Достаточно, мол, будет, если научатся написать и прочитать письмо. Из всей этой большой семьи только двое получили высшее образование:

Михаил в Ленинграде — финансовое и Маруся в Ташкен­те — сельскохозяйственное.

Уже с детства пробивала она себе дорогу к этому финалу без моральной, мягко говоря, и материальной поддержки родителей, но, надо добавить для объективности, и без упор­ного сопротивления с их стороны, а материальная поддержка отсутствовала и из-за постепенного разорения семьи. Од­нако родители привили Марусе очень много хорошего: ред­кую доброту к людям и животным, особенно к лошадям, лю­бовь к домашнему и сельскохозяйственному труду, в котором она участвовала в качестве верхового погоныча лошади на молотьбе хлеба катком в раннем детстве, я также к разведению цветов и к садово-огородному делу. От мамы, Евдокии Сергеевны, в общем-то малограмотной, но очень умной женщины, Маруся пристрастилась к сказкам и стихотворениям, очень многие из которых Евдокия Сергеевна знала наизусть, включая стихотворения Некрасова, Кольцова, Никитина и других наших поэтов прошлого века. Брат Михаил пристра­стил сестру к чтению книг, что оставалось любимым отдыхом уже и взрослой Марии Федоровны, когда к этому предостав­лялась хоть малейшая возможность.

Прежде чем сосредоточиться на описании жизненного пу­ти Марии Федоровны, надо сообщить вкратце о судьбе остальных членов ее семьи. Михаил, работавший в 30-х годах в Наркомфине Казахстана, как бы не с начала советско-фин­ской войны ушел кадровиком в Красную Армию и в чине майора пропал без вести в первые месяцы ВОВ. Такая же судьба постигла и Александра, работавшего перед войной в Ташкенте (у него было пятеро детей, от которых в свою оче­редь сохранилось потомство). Михаил же остался бездетным, хотя и женился дважды. Старшая сестра Фрося «удачно» вышла замуж за шеф-повара городского ресторана и в течение продолжительного времени вела беззаботную жизнь, окончившуюся, однако, в доме для престарелых во Фрунзе. В голодные годы не помогала ни родителям, ни сестрам. Де­тей у нее не было. Аня выучилась на медсестру. После нее осталась дочь Людмила, две внучки и пока одна правнучка. Живут сейчас в Хабаровском крае. Екатерина в тяжелые тридцатые годы работала трактористкой, помощницей машиниста на паровозе, а потом рабочей-строителем, заработав се­бе на старость приличную квартиру во Фрунзе. Учиться бросила с первых классов и осталась малограмотной. От двух рано скончавшихся сыновей остались внуки и внучки, а те­перь есть и правнуки. Живут все, кажется, невдалеке от Биш­кека (бывшем Фрунзе).

Евдокия Сергеевна умерла 9.05.1960 г. во Фрунзе, Анна —18.04.93 года в Николаевске-на-Амуре, а героиня нашего повествования, родившаяся на шесть лет позже Анны, тоже в 1993 году, а именно 17 ноября. Всем им было за 80 лет. Вот так-то разбросали наши сложные обстоятельства когда-то крепкую трудовую семью Федора Евдокимовича и Евдокии Сергеевны Косых, живших в большом собственном доме на тихой Парковой улице тихого, небольшого уездного городка Аулиэата, ныне заграничного Джамбула.

Стоит еще сказать несколько слов о взаимоотношениях Ф. Е. Косых и его супруги и детей с коренным населением. Надо иметь в виду, что Аулиэата (нынешний Джамбул) исто­рически был опорным военно-торговым пунктом Кокандского Ханства, т. е. в административном смысле узбекским городом, располагавшимся в казахской степи в низовьях реки Талас и вблизи заселенных кыргызами предгорий. Но в дореволю­ционные времена русские называли киргизами и казахов (кайсак-киргизами, точнее говоря). Поэтому с детских лет коренное население своей родины Маруся Косых называла киргизами.

Но так или иначе, в Аулиэата можно было постоянно слы­шать речь близких этнически и по языку трех тюркских народов: узбеков, казахов и кыргызов, да еще и русскую, и немецкую-колонистскую, и бухаро-еврейскую. Но это в самом городе, а в степи и горах в преобладающем большинстве — казахскую и кыргызскую.

Федор Евдокимович хорошо знал местный язык (или, мо­жет быть, даже языки) и имел среди, будем, говорить условно, киргизов множество приятелей, наполнявших его двор и дом в базарные дни. Знал хорошо местный язык и Михаил, но, как мне кажется, судя по воспроизводимой Марией Федо­ровной фонетике, — скорее всего узбекский, т. е. городской для Аулиэата, хотя, может быть, и все три, что случалось по­рою среди русских в те времена, как это известно составите­лю рукописи по собственному опыту.

В голодные годы семья Косых выходила, а затем вырасти­ла обнаруженного у своих ворот до предела истощенного киргизенка, лежащего рядом с трупом умершей от голода мате­ри. Киргизенка звали, как бы, не Токай. Мария Федоровна также овладела довольно прилично разговорным кыргызским языком, засоренным набором узбекских слов, за время обу­чения в Ташкентском СХИ. До конца дней у нее, как и ее му­жа, сохранились самые теплые, порою задушевные, воспоми­нания о коренном населении Казахстана, Киргизии и Узбе­кистана, у которого с русскими были очень хорошие взаимо­отношения как до революции, так и в двадцатых и в первой половине тридцатых годов, во всяком случае, если не считать событий восстания 1916 года и вспышек так называемого басмачества, причем в обоих случаях еще неизвестно, на ком лежала большая вина — на местных консервативных националистических лидерах или на центральных властях. Но это, как говорится, к слову — вне основной темы, хотя и пример нашей неуязвимой семейной доброжелательности к народам Средней Азии.

А теперь вернемся к трудностям и сложностям пути Ма­рии Федоровны в науку ив самой науке.

Маленькая Маруся была болезненным ребенком, но тяга к учению была у нее с раннего детства очень велика. Начинала она учиться в средней школе города Аулиэата, но не за­вершив там обучение, перебралась с такими же боевыми, как сама, подругами в город Чимкент (тоже в прошлом форпост кокандского хана), расположенный на юге Казахстана не­вдалеке от Ташкента, где поступила в сельскохозяйственный техникум. В последнем, кажется, вскоре было организовано подготовительное отделение, предоставлявшее право поступле­ния в Ташкентский сельскохозяйственный институт, чем и воспользовалась Маруся и некоторые ее подруги-землячки.

Итак, в 1932 году Мария Федоровна поступила в Ташкент­ский СХИ, а в 1937 году окончила его с присвоением квали­фикации агронома-селекционера-семеновода. Студенческий период жизни Марии Федоровны пришелся на очень тяжелое в материальном отношении время. Большинство студентов систематически недоедали, а то и в полном смысле этого сло­ва голодали, особенно те из них, которые не могли получить поддержки из дому.

К этой категории относилась и Мария Федоровна, а после смерти ее отца в особенности. Так, однажды она не смогла хоть чуть-чуть отдохнуть и подкрепиться дома во время ка­никул, так как мама, еще более голодная, чем она, попроси­ла немедленно возвращаться в Ташкент, не имея возможно­сти дать хотя бы денег для приобретения билета на обратную дорогу. Кстати сказать, нынешнее жалующееся на трудности жизни поколение, слава Богу, даже не представляет того, что пришлось пережить нам, да и не один раз. Правда, попозже некоторое подспорье давала Марии Федоровне работа лабо­рантом на половину ставки в одной из лабораторий институ­та, что помогло ей потом, между прочим, быстрее осваивать методику различных анализов, когда в этом возникла необхо­димость на основной работе.

После окончания Ташкентского СХИ Мария Федоровна в марте 1938 года поступила на должность научного сотрудни­ка по селекции озимого ячменя на Киргизскую государствен­ную селекционную станцию в г. Фрунзе (ныне Бишкек), где проработала по 11.02.40г., когда — в соответствии с развер­нувшейся очередной надуманной чиновниками кампании пе­реброски научных кадров на производство — была направлена в распоряжение Наркомзема Киргизской ССР.

Но ей удалось закрепиться на Фрунзенской опытной станции Всесоюзного института табака и махорки в должности фитопатолога, где она проработала с 7.05.40 г. по 14.06.43 г. опять приобретая полезный на будущее опыт, после чего вер­нулась более чем на год на Киргизскую госселекстанцию в качестве заведующей опорным пунктом в Таласском районе, заселенном с давних пор в значительной части немцами-колонистами, что тоже пошло на пользу Марии Федоровне, ознакомившейся с более высоким уровнем организации труда, чем в русских и киргизских колхозах. В этой должности, имевшей в большей части производственно-внедренческое направление, она проработала с 17.06.43 г. по 15.09.44 года, уволившись потом в связи с выездом на работу в освобожден­ную от немцев Молдавию.

В Молдавии Мария Федоровна проработала в должности первого помощника заведующего госсортоучастком в с. София Бельцевского района с 15.10.44 г. по 25.04.46 г., выехав после этого в г. Буденновск Ставропольского края. Опреде­лившись тут сначала агрономом-семеноводом райземотдела (с 13.07.46 г. по 28.01.47 года), а затем агрономом по качеству Буденновского пункта Госстрахфонда, где проработала с 18.02.47 по 25.07.47 года, перешла, наконец, на Буденновский опорный пункт Ставропольской госселекстанции в селе Прасковее на должность агронома, начав здесь продолжав­шуюся (с двумя краткосрочными перерывами в попытке до­полнительной подготовки при Тимирязевской сельскохозяйст­венной академии) более 28 лет плодотворную работу в об­ласти селекции зерновых культур и технологической оценки качества зерна на Прикумье.

Что касается продвижения Марии Федоровны Косых на этом поприще, то оно включает следующие этапы; 1) с 1.09.86 года откомандирована в порядке перевода в Ставрополь­ский научно-исследовательский институт сельского хозяйства (СНИИСХ) в г. Буденновске и зачислена там же на долж­ность старшего научного сотрудника лаборатории техноло­гии; 2) с 31.01.62 года переведена на должность старшего научного сотрудника отдела селекции и семеноводства Став­ропольской Восточной сельскохозяйственной опытной стан­ции СНИИСХ на той же научно-производственной базе в Бу­денновске в связи с реорганизацией СНИИСХ и перевода его из Буденновска под Ставрополь, 3) осталась на той же долж­ности при переименовании Ставропольской Восточной сельскохозяйственной опытной станции в Прикумскую опытно-се­лекционную станцию (ПООС); 4) с 29.10.66 года переведе­на на должность заведующей технологической лаборатории, созданной ею же при отделе селекции зерновых культур, в которой и проработала до ухода с работы по так называемо­му собственному желанию и выхода на пенсию 28.10.75 го­да, далеко не исчерпав запаса энергии и идей, но не избежав довольно обычного в жизни инициативных работников недоб­рожелательного отношения со стороны административно-иде­ологического руководства. Таков, в общем-то формальный, так сказать, послужной список Марии Федоровны за все время ее работы после окончания Ташкентского сельскохозяйственного института.

II.

Но теперь пора рассказать, что же реально было сделано на Прикумье селекционером и технологом Марией Федоров­ной Косых за 28 лет собственной работы и как начатое ею продолжает осуществляться и в настоящее время.

Начинать селекционную работу с зерновыми культурами на Прикумье пришлось в 1947 году в условиях очень слабой материально-технической оснащенности, создававшейся к то­му же на ходу. К весне названного года в распоряжении Буденновского опорного пункта находилось 100 га залежной земли из фонда Прасковейского сельсовета, примерно в трех км от окраины села, два крестьянских двора в самом селе, один из которых имел некоторые хозяйственные постройки, две пары волов и три рабочих лошади да минимальный на­бор конно-ручного инвентаря.

Все это и составляло первоначальную производственную базу опорного пункта. Не было даже самых необходимых для организации селекционных работ простейшего инвентаря и приспособлений, как мешкотара, брезенты, шпагат, доски для ручного посева и изготовления полевых колышков-этикеток. Не было и писчей бумаги на различные ведомости и журна­лы полевых наблюдений и для различных учетов. Отсутство­вали и мало-мальски подготовленные кадры для заполнения очень скромного штата опорного пункта, а также и самого главного по тем временам — хотя бы скромного продоволь­ственного обеспечения рабочих, служащих (завхоза, техника и счетовода) и самих руководителей работ — селекционеров Г. Петрова и М. Косых, исключая хлебные паек по карточкам из расчета 400 граммов низкокачественного хлеба на рабоче­го в день.

Практически вплоть до денежной реформы декабря 1947 года все работавшие на опорном пункте находились в голод­ном или полуголодном состоянии, что в несколько ослаблен­ном виде продолжалось до урожая 1948 года. Но, с другой стороны, надо было выполнять обширный план селекционных работ с зерновыми, масличными и кормовыми (травами) культурами, кик это было предусмотрено одним из пунктов постановления Совмина СССР о мерах восстановления сельского хозяйства Ставропольского края после его освобожде­ния от немецкой оккупации.

И этот чрезмерно раздутый план, не обеспеченный ни финансированием, ни кадрами, так или иначе надо было выполнить, начав с подготовки поля к посеву. Однако весною 1947 года удалось вспахать только семь гектаров под посев яро­вых культур, да и то пять га нанятым на Будённовском опор­ном пункте виноградарства и два га на собственном живом тягле. По этой весновспашке были заложены первые питом­ники яровой пшеницы, ярового ячменя, овса и проса, полу­ченными от Ставропольской госселекстанции и от других селекционных учреждений разнообразными по происхождению семенами. Посевные доски с разметкой для поштучного руч­ного посева семян вдоль проделываемых колышками бороз­док повыдирали из развалившихся в то время в массе бесхозных крестьянских строений села Прасковеи. На изготов­ление полевых колышков-этикеток для нумерации делянок шел произрастающий в пойме р. Кума кустарник. Полевые журналы сшивались из оберточной бумаги. На работу при­нимали бросивших колхозы прасковейских девчат и отчасти демобилизованных солдат. Главным стимулом поступления на опорный пункт являлось тогда для некоторых получение хлебной карточки.

С весны селекционные посевы взошли вполне удовлетво­рительно, но потом очень сильно пострадали от сусликов и тушканчиков, плотно заселявших соседствовавшую с вашими посевами залежь. Борьба с этими грызунами не давала значи­тельных результатов вплоть до распашки всего массива за­лежи. Некоторые из рабочих употребляли сусликов в пищу, что вообще-то не считалось зазорным в те годы, как и в не­которые предыдущие.

Все же часть делянок была убрана с учетом урожая пос­ле обмолота вручную. Основная тяжесть организации всех полевых и лабораторных селекционных работ, начиная от заготовки полевых колышков и посева вручную по доскам и кончая уборкой, обмолотом и оценкой качества урожая, в это время и, вплоть до 60-х годов лежала на плечах Марии Федоровны, отличавшейся не только неутомимостью в работе, но и большой изобретательностью, в деле совершенствования ее методов. Она сама вместе с рабочими и сеяла вручную, и жала серпом, и вязала снопы, и выполняла самую тяжелую и опасную работу на обмолоте — зубаревала, чем мобилизо­вывала остальных участников любого ответственного процес­са работы, обеспечивая высокую производительность и отлич­ное качество исполнения, без чего селекционное дело вообще не может быть эффективным: любой брак здесь «смертельно» опасен.

В течение весны—лета 1947 года на опорный пункт стала поступать со Ставропольской госселекстанции, где удачно сменилось руководство, более современная — по тем, естест­венно, временам — техника: гусеничный и колесный тракто­ры, плуги и прочий прицепной инвентарь, конная сеялка для закладки крупноделяночных опытов с передком при ней и рулевым ручным управлением в целях соблюдения прямоли­нейности сева, полусложная молотилка под делянки сорто­испытания и, наконец, самоходный комбайн и еще кое-какая специальная техника и инвентарь. Работать стало проще и легче. Еще летом того же года удалось вспахать необходи­мую площадь под пары, а осенью под зябь и почти своевре­менно и на высоком качественном уровне заложить ручные и сеялочные селекционные и семеноводческие посевы.

С весны 1948 года на полевом участке были разбиты два севооборота — селекционный и семеноводческий, заложена двухрядная акациевая аллея от границы участка до его цент­ральной части, где потом был построен культстан с землян­кой-сторожкой (в первую очередь), кузней, амбаром под зер­но, бассейном для завоза из села воды, примитивный летний скотный двор. Тогда же началась закладка лесополос, заняв­ших впоследствии 10 га, а в селе вскоре был построен селек­ционный сарай и еще один зацементированный бассейн-колодец для привозной воды из артезианских скважин, На все эти постройки использовался саман и лесоматериалы из разорен­ных и бесхозных крестьянских дворов села Прасковеи, кото­рые тогда никому не были нужны.

Во всех долевых и в большинстве хозяйственных работ,— кроме руления конной сеялкой, что вообще опасно, и работ за рулем трактора, а также разборки полуразрушенных крестьянских домов, — активное участие принимала Мария Федоровна. Участие в работах, наряду со всеми, пусть не изо дня в день и не с утра до вечера — для научного работника дело совершенно необходимое, так как иначе он не сможет толково разъяснить и показать, как все это у нас должно де­латься.

В 1948 году Мария Федоровна возглавила еще и работы по межсортовой гибридизации и вела углубленную — в пре­делах имевшихся тогда возможностей—оценку качества зер­на. Тут надо добавить, что в отсутствие своего мужа, заведу­ющего опорным пунктом Г. И. Петрова, которому приходи­лось чаще бывать на районных и краевых совещаниях, в ко­мандировках по заданию начальства или в иных отъездах по долгу службы, а с 1952 по 1958 годы на сессиях заочного от­деления Ставропольского СХИ, Мария Федоровна системати­чески и с успехом исполняла обязанности заведующего опорным пунктом, а затем зав. отделом селекции, хотя часто без официального оформления. К тому же она не оставалась в стороне от работ своего мужа в области изучения проблем земледелия применительно к условиям сухостепной полосы Ставрополья, позволившим ему или им вместе опубликовать многие десятки статей в газетах и научных журналах, а также брошюр и, наконец, успешно завершить диссертационную работу, посвященную способам обеспечения надежной перези­мовки посевов озимого ячменя в открытой степи Ставрополья.

В процессе проработки поэтапного оформления выполнен­ных разделов этой темы в Комитете по делам изобретений и открытий при Совете Министров СССР была зарегистрирова­на оригинальная работа под наименованием «Посев по необ­работанной стерне проса и могара, как метод обеспечения на­дежной перезимовки озимого ячменя в засушливой зоне Став­ропольского края» под № 19375 с приоритетом от 26 июля 1960 года, одним из исполнителей которой была — и офици­ально значится — М. Ф. Косых.

Огромной заслугой Марии Федоровны явилась профессиональная подготовка сначала на опорном пункте, а потом в СНИИСХ (пока он был в Буденновске) и на ПОСС молодых агрономов, техников-лаборантов и рабочих применительно у. требованиям методики и техники селекционного дела вообще и технологической оценки мукомольно-хлебопекарных качеств зерна пшеницы в частности.

Не все, правда, из учеников Мари» Федоровны, четко представляют себе, кому они обязаны освоением, всех тонкостей этого дела, а уж тем более об этом не имеют никакого пред­ставления ученики учеников. Марии Федоровны: так сказать, из работников третьего и последующих наборов. Но несколько сотрудников ПОСС из числа учеников Марии Федоровны выросли в полноценных селекционеров и стали соавторами новых сортов. Таковы, в первую очередь, Зоя Ивановна Волныченко и Ольга Емельяновна Алейникова. Не секрет, что успешно справиться со всем этим кругом забот было совершенно невозможно в рамках обычного в те годы 8—10 часового рабочего дня, который поэтому продолжался фактиче­ски у Марии Федоровны летом почти всю световую; часть суток, а во время гибридизации и уборки урожая — порою с 4 часов утра до 10 часов вечера, включая и воскресные дни без каких бы то ни было отгулов в дальнейшем, о чем помнят еще некоторые из старых сотрудников лично, но рассказам которых об этом органически не могут поверить нынешние работники отдела селекции да и других отделов ПОСС.

Скажу больше, еще до переезда из Буденновска в Прасковею, работая на Буденновском пункте Госстрахфонда, Ма­рия Федоровна, ухитрялась на рассвете до начала своей рабо­ты отвести за руку своего истощенного от недоедания мужа за 7 км в Прасковею и даже помочь ему провести первые скрещивания нескольких сортов озимой пшеницы, высеянных на хозяйственном дворе опорного пункта, а потом, бежать обратно в Буденновск, боясь опоздать на работу, что строго преследовалось в те годы законом об опозданиях, прогулах и самовольных уходах с работы.

Для людей, не понимающих, зачем это делалось и как вообще возможно было вынести такие нагрузки, нужно сказать только одно: у нас была совсем иная, чем у нынешнего поколения, морально-психологическая основа. Разумеется, не только у нас персонально, но и у многих других наших сверстников, хотя, конечно, далеко не у всех. Все, или большая часть этого, было постепенно утрачено в силу объективных причин, которые здесь обсуждать не место.

В науку же шли тогда, по старой русской традиции, люди, преданные идее общественного блага, стремящиеся оставить после себя полезный для своих соотечественников и для страны вообще след. Конечно, были и такие, которые либо просто искали место, где бы пристроиться, на время, а там видно будет, что сейчас стало чуть не нормой, либо рассчитывавшие быстро и без особого труда пробиться в круг больших ученых со всеми отвечающими их статусу привилегиями и почетом, но быстро разочаровывавшиеся в своих мечтах, поняв через год-другой, что успех здесь может быть достигнут лишь в ре­зультате очень продолжительного, тяжелого и, творческого тру­дя. Хотя в отношении последнего, т. е. творческого начала в науке, у многих поступающих и даже долго работающих в научно-исследовательских учреждениях нет ясного представ­ления, да это и понятно, так как для успешной работы в на­уке нужно обладать специфическим талантом, как, скажем, в поэзии, живописи, вокальном и иных искусствах, в том числе и для плодотворной работы на административном поприще и т. д.

Но дело все в том, что отсутствие таланта в поэзии и жи­вописи легко обнаруживает почти каждый, а отсутствие спо­собностей к открытиям и изобретениям часто остается тайной для работающих в науке, хотя нет и необходимости, чтобы каждый принятый на должность научного сотрудника бросил­ся с ходу что-то открывать или изобретать: там есть и рутинная работа наблюдателя-фиксатора и статиста, которая также необходима в общем деле. Но вот как раз Мария Федо­ровна Косых обладала талантом ученого-исследователя и, надо полагать, в ином научном окружении и при иных обстоятельствах выросла бы в крупного ученого с широкой известностью. Но и то, что ей удалось достигнуть при наличии весьма скудного научно-технического обеспечения и почти в одиночку, заслуживает уважения и признательности.

В последние годы своей жизни в разговорах с мужем Мария Федоровна говаривала не раз с внутренним удовлетворе­нием: «Все же мы прожили свою жизнь не зря». А иной раз а так: «Я добилась в жизни всего, чего хотела», имея в виду не только результаты своей научной работы, но и предоставление своему мужу возможности получить высшее образование, защитить кандидатскую диссертацию и внести вклад в разработку ряда важных вопросов земледелия и агротехники применительно к условиям сухостепной полосы Ставрополья, отмеченных самыми высокими правительственными награда­ми, включая Диплом лауреата Премии Совета Министров СССР-84, что по справедливости в значительной части надо отнести на счет Марии Федоровны.

Конечно, в обоих приведенных выше высказываниях Ма­рии Федоровны об итогах своей жизнедеятельности есть не­вольное преувеличение. Фактически она хотела, пыталась и могла сделать больше, чем сделала, будь большая отзывчи­вость на ее начинания со стороны тех, кто реально мог ока­зать ей содействие. Но важно то, что Мария Федоровна де­лала все не для себя лично, а последнее как раз и соответствует психологии ученых того поколения, к которому мы принадлежали, а вернее поколению наших ученых-учителей, ду­ховными наследниками которых — «сыновьями» и «внука­ми», так сказать, — мы себя всегда чувствовали, а некоторых из их числа знали лично. Речь идет об академиках Н. И. Ва­вилове, Г. К. Мейстере, В. Я. Юрьеве, Л. Н. Делоне, И. А. Рапопорте, а также об их соратниках и современниках. «Да, были люди в наше время!».

Пора, наверное, сказать, что Мария Федоровна является автором (соавтором) восьми районированных у нас и за пре­делами края сортов зерновых культур, причем в выведении части из них ей принадлежит ведущая роль. А других селек­ционеров с таким «тяжелым багажом» на Ставрополье пока трудно найти. Конкретно об этих сортах будет рассказано ниже. А сейчас поговорим о тех инициативах Марии Федоровны, которые выходили за круг наших обычных селекцион­ных программ и работ, начиная с конца сороковых и кончая се­рединой шестидесятых годов, т. е. до назначения Марии Фе­доровны на должность заведующей созданной ею же, как уже было сказано, первой в крае технологической лаборатории по определению качества зерна и муки у наших новых сортов озимой пшеницы и, отчасти, кормовых и крупяных качеств озимого и ярового ячменя.

Итак, к числу таких инициатив относятся: 1) оборудование небольшой теплички для выращивания дополнительного поколения гибридов или проведения скрещиваний в зимнее вре­мя в целях ускорения процессов селекции; 2) установка же­лезобетонных стеллажей на тумбах под открытым небом для посева на них однорядковыми делянками в нескольких повторностях новых наших сортов для проверки их на морозостойкость; 3) изготовление морозильного приспособления из системы ящиков с размещением между ними смесей из снега и солей разного химического состава в целях примораживания растительных образцов озимой пшеницы и озимого яч­меня и выявления таким образом критических температур для различных сортов этих двух культур; 4) переоборудование зерноуборочного комбайна для уборки делянок конкурсного сортоиспытания; 5) повышение выхода гибридных семян при скрещиваниях ячменя за счет простого изобретенного Мари­ей Федоровной метода повторного заворачивания кастриро­ванного колоса в листья, для чего, как оказалось в дальней­шем, нужны еще наметанный глаз, ловкие руки и самое тер­пеливое желание получить побольше гибридных семян.

Четыре первые из перечисленных приспособлений вооб­ще-то не являются оригинальными изобретениями Марии Федоровны, но они были своевременно ею предложены и осуществлены в весьма ограниченные по меркам ПОСС сро­ки под настойчивым контролем Марии Федоровны за ходом дела.

Но значительнее всех перечисленных выше инициатив Ма­рии Федоровны были две ее идеи, не имевшие на первых по­рах поддержки ее мужа — заведующего опорным пунктом, а со стороны более высокого начальства, можно сказать, и до самого конца работы Марии Федоровны на ПОСС, если не считать многократного разрешения выезжать в научные ко­мандировки для изучения опыта различных научно-исследо­вательских учреждений и стажировки в наиболее значитель­ные из них, что имело очень большое значение для успеха дела и за что уместно будет поблагодарить директора ПОСС В. А. Восканова.

Первая из этих идей, а по тем временам, можно сказать, первая мечта — создание новых сортов биологически озимой твердой пшеницы для степных районов Ставрополья, не усту­пающих (или почти не уступающих) в продуктивности луч­шим сортам мягкой озимой пшеницы.

Вторая идея состояла в обеспечении полноценной мукомольно-хлебопекарной оценки качества зерна у выводимых нами новых сортов озимой пшеницы на современном техно­логическом уровне, вплоть до определения силы муки в целях передачи на государственное сортоиспытание только тех сор­тов, которые отвечают требованиям стандарта на сильные пшеницы. Т. е. речь шла о создании у нас полноценной техно­логической лаборатории.

Какова же ценность этих идей и в чем состояли трудности их осуществления?

Что касается выведения сортов озимой твердой пшеницы, то речь шла по существу о создании новой культуры. Ведь биологически озимых твердых пшениц в недавнем прошлом не было вообще, если не считать обнаруженных в 60-х — 70-х годах очень слабоморозостойких и не имеющих практическо­го значения дагестанских эндемов такого рода в качестве редкой примеси к яровым твердым пшеницам, обычно высевавшимся под зиму.

Но, с другой стороны, озимые хлеба в условиях Ставро­полья и вообще южных степных районов, исключая самые за­сушливые и самые суровые по условиям перезимовки, имеют существенные преимущества перед яровыми в продуктивно­сти за счет более продолжительного периода активной веге­тации, включая осенний ее отрезок, да ‘к тому же и протекающий при более благоприятном режиме температур и увлаж­нения почвы, убедительным доказательством чему служат сравнения урожайности культуры озимой мягкой пшеницы и озимого ячменя с урожаями одноименных яровых культур.

Как представлялось многим селекционерам, включая и Марию Федоровну, задача состояла в том, чтобы создать би­ологически озимую твердую пшеницу путем гибридизации яровых твердых пшениц с озимыми мягкими и последую­щего отбора в том или ином гибридном поколении растений-выщепенцев озимого образа жизни, сочетающих такую свою природу со всеми свойствами твердых пшениц, включая специфические макаронные качества зерна, в чем и состоит производственная незаменимость твердых пшениц, как таковых.

Попытка начать такие работы была предпринята еще до Октябрьской революции на Кинельской сельскохозяйствен­ной опытной станции, но она не дала тогда положительных результатов. Впоследствии за то же самое брались и в некоторых других селекционных учреждениях. Но лишь только после ВОВ во ВСГИ в Одессе под руководством академика НАСХНИЛ Ф. Г. Кириченко, кстати, по инициативе его ра­но умершей жены и при сильном сопротивлении академика Т.Д. Лысенко, была создана озимая твердая пшеница сорта «мичуринка», доведенная до районирования. Но этот, можно сказать, первенец сильно уступал и в урожайности, и в морозостойкости распространенным тогда сортам мягкой озимой пшеницы, в связи с чем не мог занять сколько-нибудь значительных площадей в производственных посевах, хотя дело теперь не замерло, но, наоборот, получило развитие в ряде научно-исследовательских селекционных учреждениях.

Основные трудности в успешном осуществлении данной идеи заключаются в значительной генетической отдаленности твердых и мягких пшениц, относящихся хотя и к одному ботаническому роду, но к двум существенно отличающимся друг от друга классам. Следствием генетической их отдален­ности является очень низкий выход среди продуктов скрещивания наследственно константных и хозяйственно более или менее приемлемых форм, для преодоления чего требуют­ся новые скрещивания, а вместе с тем и дополнительное вре­мя для завершения программы работ.

Как казалось заведующему опорным пунктом, мужу Ма­рии Федоровны Г. И. Петрову, на задуманную ею работу уй­дет около 25 лет, тогда как реального успеха в более простой селекционной работе внутри вида мягких пшениц можно бу­дет достигнуть в течение 10… 15 лет, что поможет потом широко развернуть работу в разных направлениях, в том числе и в области создания биологически озимых твердых пшениц. Правда, никаких категорических запретов начинать скрещи­вания твердых яровых пшениц с мягкими озимыми не было, но отсутствие вполне определенной поддержки отодвинуло начало этой работы лет на семь, а может быть, и на восемь. И лишь только в 1957 году Мария Федоровна впервые прове­ла такие скрещивания уже в СНИИСХ, причем сверх программы научных работ, включенных в план.

В 1963 году эта работа была, наконец, включена в план, а 14 декабря 1993 года, т. е. через 37 лет после начала создания у нас озимых твердых пшениц, первый сорт такого ро­да вашей селекции, получивший название «прикумчанка» и напрямую находящийся в родословной связи с материалом первых скрещиваний Марии Федоровны, о которых уже сказано, был районирован в Ставропольском крае. Сам же ини­циатор и зачинатель этой работы не дожил до районирования сорта «прикумчанка» 27 дней, но, правда, знал, что этот сорт находится на государственном сортоиспытании, обладая очень внушительными положительными данными в отношении уро­жайности, морозостойкости и технологических качеств зерна, т. е. вполне соответствует поставленной Марией Федоровной задаче.

Кстати, не так-то скоро, как предполагалось, был райони­рован и наш первый сорт озимой мягкой пшеницы — «прикумская-36». Это произошло лишь в 1975 году, т. е. через 27 лет после наших первых скрещиваний между сортами в пре­делах вида мягких озимых пшениц, проведенных впервые в 1948 году, поскольку первые из переданных нами на государственное сортоиспытание сорта мягких озимых пшениц не выдержали конкуренции с вышедшей на большие производ­ственные площади в конце 50-х годов знаменитой озимой пше­ницей сорта «безостая-1» селекции академика П. П. Лукьянченко, хотя отчасти имели место и причины психологическо­го характера. Бывает и такое.

III.

Оставив на время более подробное изложение истории вы­ведения сорта «прикумчанка», а прежде него и других сор­тов, соавтором которых является Мария Федоровна, перей­дем к изложению судьбы второй ее крупной идеи — органи­зации технологической лаборатории.

При всей очевидности целесообразности этого начинания оно упиралось, казалось бы, почти в непреодолимые для пе­риферийного учреждения трудности организационного харак­тера. Во-первых, нужно было специальное, в том числе и им­портное, оборудование, а во-вторых, нужны были подготов­ленные кадры технологов и штатные единицы.

Технологического оборудования — прибор альвеограф для определения силы муки французского производства и специ­альные лабораторные мельницы марки «Бюллер» (Швейца­рия) или «Квадруматум-юниор» (ФРГ), в первую очередь, — не было тогда в СССР почти ни у одного селекционного уч­реждения, включая и широко известные. Трудно было рассчитывать, что Министерство сельского хозяйства РСФСР, в систему которого входил тогда СНИИСХ (и наша, следователь­но, станция тоже), захочет выделить это оборудование наше­му начинающему коллективу селекционеров. Это первое. Да где же найти еще специалистов-технологов, и каким образом добиться выделения соответствующих штатных единиц?

Как же думала организовать все это Мария Федоровна, когда и сама она не имела технологического образования? Но она как раз и начала с самообразования в этой сфере деятель­ности, начав с расширения методов оценки качеств зерна пше­ницы с подключением все более и более сложных из их чис­ла, включая и косвенные методы оценки силы муки по мере их освоения во время командировок во многие ведущие науч­но-исследовательские учреждения страны, стажируясь в не­которых из них по нескольку недель и овладевая методикой и техникой все более и более сложного характера, в том чис­ле и работе на стандартном импортном лабораторном обо­рудовании.

Всесоюзный селекционно-генетический институт в Одессе, Научно-исследовательский институт Юго-Востока в Саратове, ВИР и его лаборатории в Ленинграде и Пушкино, НИИ в Ки­еве, Харькове, Краснодаре, лаборатория в Зернограде (Дон­ского НИИСХ), а также различные совещания, посвященные вопросам технологической оценки качества зерна в Москве, Краснодаре, Ставрополе, Грозном — такова география по­ездок Марии Федоровны в целях приобретения второй специальности — технолога по оценке качества зерна, каковой ее и признали вскоре коллеги. Ну, и конечно, кропотливое изу­чение специальной литературы, начиная с капитальных оте­чественных и переводных трудов крупнейших специалистов и кончая информационным материалом в периодической на­учной печати.

Так постепенно, но все же довольно быстро Мария Федо­ровна стала квалифицированным технологом, способным и сама готовить для будущей лаборатории кадры средней ква­лификации, т. е. лаборантов данного профиля, и даже делать некоторые открытия и давать рекомендации в отношении мер, обеспечивающих увеличение производства зерна, отвечающего стандарту на сильную пшеницу. Но об этом после.

С этого времени вопрос организации технологической ла­боратории на ПОСС стал более реальным, тем более, что уже была приобретена всяческим и путями разнообразная лабора­торная аппаратура. Дело осталось за «малым» — достать альвеограф и лабораторную мельницу и выпросить у дирекции СНИИСХ отдать приказ об организации лаборатории с выде­лением для нее хотя бы минимального штата.

И вот, поскольку Министерство   сельского хозяйства РСФСР в ответ на наш официальный запрос о выделении нам альвеографа и лабораторной мельницы отказало из-за якобы отсутствия таковых в распоряжении Министерства, пришлось пойти иным путем. Тогда уже заведующий селекционным от­делом Ставропольской Восточной опытной станции муж Ма­рии Федоровны Г. И. Петров обратился в 1962 году частным порядком с дипломатическим письмом с такой же просьбой к первому заместителю Председателя Совета Министров СССР А. И. Микояну. И уже несколько дней спустя, то же Мини­стерство в ответ на запрос Канцелярии первого заместителя Председателя Совмина СССР нашло в своих пакгаузах и альвеограф, и лабораторную мельницу, и отправило то и дру­гое в наш адрес.

Правда, мельница оказалась не лучшей модели, поскольку требовала ручного подсева мучной массы на подобранных Марией Федоровной ситечках, не гарантируя стандартного вы­хода муки в автоматическом режиме. Пришлось снова част­ным образом обратиться в Москву, но теперь уже к курировав­шему в те годы (1965—66) в Политбюро сельскохозяйствен­ными отраслями производства, бывшему первому секретарю Ставропольского крайкома КПСС Ф. Д. Кулакову, с помощью которого мы очень быстро получили лабораторную мельницу марки «Квадруматум-юниор» (ФРГ) — модель одну из луч­ших в те времена в мире.

Теперь осталось только оформление приказом по СНИИСХ при. нашем отделе селекции зерновых культур технологиче­ской лаборатории, что и нашел возможным сделать директор СНИИСХ А..А. Никонов, впоследствии Президент ВАСХНИЛ и нынешний академик. РАН, Это произошло в 1966 году. За­ведующей лабораторией была назначена Мария. Федоровна.

Все это дало возможность обеспечить комплексную оцен­ку качества зерна у наших новых сортов озимой пшеницы н передавать на государственное сортоиспытание только те сорта, которые но нашим оценкам относились к сильным пшеницам, что за самый ничтожным исключением находило под­тверждение в Центральной лаборатории Госкомиссии по сор­тоиспытанию — был лишь один спорный случай на этот счет.

Помимо оценки качества мягких пшениц, Марии Федоров­не удавалось, используя нестандартные приборы и оборудо­вание, определять макаронные качества твердых пшениц и крупяные достоинства ячменя, причем правильность ее оценок подтверждалась в лаборатории Госкомиссии, в частности, для твердой пшеницы «прикумская-38» и ярового ячменя «прикумский-14», в чем легко убедиться, подняв документацию тех лет.

В этом и состоит отличие настоящего ученого от техника-оператора, вне зависимости от образовательного ценза. Про­работай Мария Федоровна в лаборатории еще два—три года, было бы приобретено или изготовлено все оборудование, не­обходимое для оценки макаронных качеств твердых пшениц и крупяных качеств ячменя. Мало того, уже был в принци­пе освоен метод определения содержания в зерне очень важ­ной незаменимой аминокислоты — лизина. Осталось собрать один, помимо остальных собранных, довольно простой при­бор. Так что слова Марии Федоровны о том, что ей удалось добиться всего, что было задумано, к сожалению, невольно преувеличены. Но, если бы она довела до конца уже начатое, вне спускаемого сверху плана и подсказок, у нее возникли бы новые идеи, А ведь нельзя объять необъятное.

Пожалуй, стоит добавить, что в технической лаборатории определялось содержание в зерне пшеницы и ячменя сырого протеина (белка по существу) и еще то, что пока ею заведо­вала Мария Федоровна, полные результаты анализов качества зерна новых сортов передавались селекционерам ко времени браковки материала в год урожая, служа важным составля­ющим элементом комплекса данных для формирования на­боров сортоиспытания и питомников для посева под урожай следующего года. Правда, для этого заведующей лабораторией, как и раньше, приходилось работать без выходных, а с начала уборки урожая часто и до 12 часов ночи, в связи с чем директор ПОСС В. А. Восканов однажды отобрал у нее ключи от лаборатории во избежание осложнений со здо­ровьем.

Напряженно, с высокой производительностью и добросовестно работали и ее помощники, среди которых надо выделить З. И. Дарьину, не придерживавшуюся, когда это было нужно, восьмичасового рабочего дня. В нынешние времена уже мало у кого сохранилась такая увлеченность работой, и таких темпов ее выполнения встретишь редко — другое поколение и другие жизненные интересы.

Мы жили, чтобы работать, в первую очередь, теперь же работают, чтобы жить, кто как сумеет. На Западе, да и у нас, многие считают такую установку в жизни примитивной и ущербной, но она соответствует прежде всего патриархаль­ному укладу жизни и патриархальной морали, а уже отсюда, как мне кажется, морали христианского и различных, коммунистических учений, о чем мы тогда не задумывались. Но во­обще-то это и принцип старой русской интеллигенции, к кото­рой мы себя не имеем права относить, конечно.

Но как бы там ни было, организованная Марией Федоров­ной технологическая лаборатория продолжает работать и по сегодняшний день, обеспечивая отдел селекции зерновых культур ныне уже Прикумского филиала СНИИСХ данными качественной оценки, что и есть самое главное. Упусти Ма­рия Федоровна какие-то год—два, такой лаборатории не бы­ло бы у нас вообще, так как с организацией в стране селекцентров никакого сложного лабораторного оборудования нам никто бы не дал. А без лаборатории отдел селекции зерновых культур — уже не отдел в полном смысле. Да и сам отдел, основы которого были заложены еще на Буденнов­ском опорном пункте, не был бы создан одним его заведую­щим Г. И. Петровым, пусть и с теми или иными случайными помощниками.

Новое дело способны создавать верящие в него и болею­щие за него люди-творцы. А таких всегда было очень мало. Не появись в 1947 году на Буденновском опорном пункте Ма­рия Федоровна Косых, не было бы, пожалуй, на Прикумской опытно-селекционной станции ни нынешнего достаточно про­дуктивно работающего отдела селекции зерновых культур, ни на ПФ СНИИСХ с таким приличным штатом, о котором мы никогда не смели даже мечтать.

IV.

Освоив методику и технику оценки качества зерна у ози­мой пшеницы и организовав технологическую лабораторию при отделе селекции ПОСС, Мария Федоровна не ограничилась лишь обслуживанием этого отдела, но очень скоро взя­лась по собственной инициативе за выявление товарных пар­тий сильной озимой пшеницы в хозяйствах Буденновского района, а затем и некоторых соседних.

Эта работа потребовала изучения причин, способствующих или препятствующих улучшению качества зерна в процессе его дозревания на корню или в валках, а также в процессе его уборки, подработки и хранения, поскольку такие знания должны были помочь активному и квалифицированному вме­шательству в формирование партий зерна, отвечающих стан­дарту на сильные пшеницы.

Как будет рассказано чуть позже, эти исследования ока­зались плодотворными. Они не только позволили четче пред­ставить, за счет чего теряется качество зерна у пшеницы в производственных условиях, но и сделать важное открытие, суть которого состоит в том, что при определенных условиях не дотягивающие до показателей стандарта на сильные пше­ницы партии зерна можно «превратить» в отвечающие требованиям стандарта, т. е. сделать их сильными.

Но прежде чем изложить все это, надо напомнить о том, что представляют собою сильные пшеницы в экономическом и технологическом отношениях. Это не просто высококачест­венное зерно определенных сортов, из муки которых, как представляется кое-кому, только и можно выпекать прекрас­ный хлеб, но такое зерно, которое обладает специфической способностью резко улучшать за счет небольших — 20—30% добавок своей муки — муку самых посредственных сортов, воз­делываемых за пределами степной зоны как в нашей стране, так и за рубежом. Поэтому сильные пшеницы называются еще и пшеницами-улучшителями. Возможность выращивания такого зерна определяется наличием следующих объектив­ных условий: достаточно высоким содержанием азота в поч­ве, обилием тепла и пониженной влажностью воздуха в пе­риод налива зерна, наличием в посевах сортов сильной пшеницы, таких как: «безостая-1», «приазовская», «прикумская-36», «донская», «безостая» и ряд других. Вот в чем суть дела. А отличный хлеб можно выпекать и из муки сортов средней си­лы — так называемых филеров, но, однако, не из муки сла­бых сортов или полученной из урожая даже хороших сортов, но выращенного в неблагоприятных условиях. Как раз в пос­ледних случаях и требуется добавка муки из зерна сильной пшеницы. Согласно технологическим требованиям стандарта на сильные пшеницы, действовавшего в 60-х годах, зерно та­кой пшеницы должно было содержать не менее 14% белка и 28% сырой клейковины высшего качества, т. е. 1 группы, а также не быть поврежденным клопом-черепашкой более чем на 0,5%, отличаться темно-красным цветом и высокой стекловидностью и иметь натуру зерна не ниже 785 г в литре. Такое зерно оплачивалось в те годы на 40% выше обычного. Иногда требования стандарта смягчались специальными пра­вительственными постановлениями, которые, помнится, дохо­дили до Прикумья к концу заготовок зерна.

Что касается почвенно-климатических условий и возделы­ваемых в те годы, да в основном и ныне, сортов озимой пшеницы, Прикумье должно было бы относиться к одному из на­иболее благоприятных для выращивания сильной пшеницы районов. Но фактически до 1965 года здешним хозяйствам не удавалось сдать на Буденновский хлебоприемный пункт (как и да Масловкутский) ни одной тонны такого зерна. Правда, доходили глухие слухи, что из части принимаемого от хо­зяйств зерна Буденновский элеватор все же формирует пар­тии сильного зерна и, отгружая его по определенным адресам, имеет от этого определенную прибыль. Но нами эти слухи не проверялись — это сфера не нашей деятельности.

А между тем первая же проведенная Марией Федоровной выборочная проверка показала, что хозяйства Прикумья мо­гут выращивать и фактически выращивали в 60-х годах потенциально сильную пшеницу, но, в отличие от отдела се­лекции, обычно теряли необходимые качества к моменту сда­чи зерна на хлебоприемный пункт. Оказалось, в частности, что хотя из девяти взятых от товарных партий образцов ни один не соответствовал требованиям стандарта на сильные пшеницы, зерно из обмолоченных ею апробационных снопов, отобранных с тех же полей еще до уборки урожая, отличалось более высокими показателями качества и в четырех случаях из 18 полностью соответствовало требованиям стандарта на сильные пшеницы. При этом, согласно данным лабораторных анализов, хозяйственные партии уступали зерну из апробационных образцов в значительной части случаев в натуре, стекловидности и интенсивности окраски зерна, в поврежденности его клопом-черепашкой, а также в качестве клейковины и в силе муки, не дотягивая до необходимых 280 джоулей. И только по содержанию клейковины зерно из товарных пар­тий превзошло в среднем показатель зерна из апробационных снопов, причиной чему явилось, безусловно, то обстоя­тельство, что некоторые из снопов были взяты с полей еще до наступления фазы восковой спелости, в результате чего часть белков в таких образцах осталась в воднорастворимой форме и не вошла поэтому в состав клейковины.

Короче говоря, природные факторы, обеспечивавшие воз­можность выращивания сильных пшениц, были на Прикумье в 1964 году, как и в предыдущие годы, налицо, но ущерб качеству такого зерна был нанесен под воздействием солнца и дождя, а также продолжавшегося его повреждения клопом-черепашкой из-за продолжительного пребывания скошенной массы в валках или из-за перестоя хлеба на корню.

Результатам этих исследований, а также накопленных в Предыдущие годы данных была посвящена большая статья Марии Федоровны (в соавторстве с Г. И. Петровым) в крае­вой газете «Ставропольская правда» от 12. 06. 65 года под заглавием «Еще раз о сильной пшенице», в которой была да­на четкая система рекомендаций, способствующих получению сильной пшеницы: это — размещение посевов по чистым и занятым бобовыми культурами парам, применение азотных удобрений, сжатые сроки уборки урожая и полноценная его подработка до отправки зерна на хлебоприемные пункты, усиление борьбы с клопом-черепашкой.

Напомню, что это все было рекомендовано не в 70-х или 80-х годах, а в 1965 на основании собственных исследований Марии Федоровны Косых в отделе селекции и на материале колхозной и совхозной практики тех лет. В статье было так­же показано, что нервозная обстановка хлебоуборочной и хлебоприемной кампаний толкает хозяйства и работников хлебоприемных пунктов к обезличиванию любой мало-мальски сомнительной партии в смысле ее отнесения к числу силь­ных пшениц, что усугубляется отсутствием в лабораториях хлебоприемных пунктов достаточно пригодных для надежной оценки качества клейковины оборудования, как и самой прак­тикой моментального обезличивания даже тех партий зерна, которые можно довести до всех требований стандарта на сильные пшеницы за счет хорошо организованной очистки его на современных машинах, чем можно повысить натуру зерна, снизить за счет аспирации процент его поврежденности клопом-черепашкой, а вместе с тем повысить содержание в зерне клейковины и само его качество и даже улучшить цвет зерна за счет удаления обесцвеченного легковеса. А между тем и всего этого уже было бы достаточно, чтобы довести до требований стандарта на сильные пшеницы трех из девяти взятых на учет Марией Федоровной хозяйственных партий зерна.

Немалое значение для увеличения отвечающих стандарту на сильные пшеницы партий зерна имела бы отлежка в тече­ние нескольких месяцев тех партий зерна, которые приближа­ются по своим качествам к сильным пшеницам, как это было подмечено Марией Федоровной уже в то время в процессе анализа образцов озимой пшеницы нашей селекции. И к бо­лее систематическому изучению его она приступила безот­лагательно, выяснив впоследствии, однако, что отлежка не требует столь продолжительного времени, о чем еще пойдет речь позже.

Свою статью Мария Федоровна завершила следующим абзацем: «Причины систематического срыва планов произ­водства сильных пшениц на Прикумье очевидны, а пути их устранения в основном ясны. Некоторое уточнение деталей и правильная постановка всего дела могут быть легко обеспе­чены при совместных усилиях всех связанных с этим органи­заций. Во всяком случае с существующим положением боль­ше мириться нельзя».

Статья имела большой резонанс по всему краю, в том чис­ле и в Прикумском (ныне снова и пока Буденновском) рай­оне.

Надеясь, исходя из накопленного опыта, выявить партии сильной пшеницы уже в следующем 1965 году, Мария Федо­ровна начала проводить выборочные анализы с первых же дней продажи зерна государству. И тут же были обнаруже­ны три партии первоклассный пшениц сорта «безостая-1» в совхозе «Терский» общим весом в 883 тонны. Правда, сразу после уборки эти партии не вполне соответствовали стандар­ту на сильную пшеницу по качеству клейковины, но имели более высокие показатели, чем это предусмотрено стандартом по всем остальным свойствам, включая и содержание клей­ковины с превышением перед установленной стандартом нор­мой на 8—9%. Однако вместо необходимой I группы качества клейковины у одной из этих партий она имела промежуточ­ное значение — I—II, у второй относилась ко II группе, а у третьей — к III.

Не сомневаясь, что в процессе отлежки в течение 30—40 дней у всех этих партий клейковина преобразуется в I груп­пу, Мария Федоровна предложила оставить эти партии зерна на Прикумском элеваторе на хранение на этот срок, не сме­шивая с другим зерном. Работники элеватора воспротиви­лись этому и незамедлительно обезличили партию № 906 весом в 276 тонн, клейковина которой соответствовала III груп­пе качества. И лишь после вмешательства по просьбе Марии Федоровны районного начальства оставили на хранение две другие партии — № 913 I—II группы клейковины и № 916 II группы, да и то часть зерна из этих партий, была отправле­на поскорее на мельницу: по принципу раз-два — и концы в воду. Таким образом, на раздельное хранение было оставлено 392 тонны зерна из 883 тонн общего их количества.

Спустя некоторое время данные нашей лаборатории однозначно указывали, что это зерно уже соответствует стандарту на сильные пшеницы, т. к. клейковина I—II и II группы трансформировалась в процессе отлежки в I группу. Но выполненная по просьбе Прикумского хлебоприемного пункта экспертиза в Ставрополе, по-видимому, в порядке ведомст­венной солидарности подтвердила «правильность» заключе­ния Прикумского элеватора о несоответствии качества этой пшеницы стандарту на сильное зерно.

Таким образом подготовили оправдание для обезличива­ния этих 392 тонн зерна, чему опять же по просьбе Марии Федоровны воспрепятствовало районное начальство, а кон­кретно 1-й секретарь райкома КПСС П. Д. Поделякин. Кон­фликт был доведен до экспертизы в Москве и до получения оттуда заключения, что остатки партий № 913 и 916 представляют собою сильное зерно по всем показателям, бухгал­терия хлебоприемного пункта начислила совхозу «Терский» доплату за сильное зерно (плюс 40% к основной цене) в сум­ме 5174 рубля, что составило тогда для совхоза месячный фонд заработной платы. Но еще 491 тонна золотого зерна, попав в нерадивые руки работников Прикумского хлебопри­емного пункта, была обезличена и утеряна и для государст­ва и для совхоза в качестве источника дополнительного фи­нансирования в сумме 6481 руб. В общем-то сельскохозяйственных производителей обсчитывать научились далеко до 1992 года.

Но так или иначе все же для Марии Федоровны это было большой победой — на Прикумье впервые было заготовле­но сильное зерно, а работникам хлебоприемного пункта (да и не только нашего) была доказана их необъективность и не­компетентность, в конце концов. Лед тронулся — после 1965 года сильное зерно стало заготавливаться то в большем, то в меньшем количестве и в Прикумском и в других районах края, Да уже не сотнями, а тысячами тонн. Как трудно это было пробить, видно из написанного только что. От радости Мария Федоровна не заметила даже, что за ее сложную по характеру исполнения и мужественную работу новаторского характера ей никто из начальства всех рангов не сказал по-хорошему даже спасибо, что у нас в общем-то случается до­вольно часто.

По итогам работы в 1965 году Марией Федоровной были сделаны и новые подробные и конкретные предложения о путях увеличения производства сильных пшениц в степных района Ставропольского края, относящиеся как к сфере дея­тельности колхозов и совхозов, так и хлебоприемных пунктов. А главное — было доказано, что нельзя обезличивать те пар­тии озимой пшеницы, у которых сразу после уборки урожая клейковина относится ко II группе, если все остальные пока­затели соответствуют стандарту или могут быть доведены до него подработкой зерна, а содержание в зерне клейковины превышает норму стандарта.

Раздельное хранение таких партий в течение определенно­го времени в хозяйствах или на хлебоприемных пунктах долж­но стать правилом без всякого исключения. Эти и другие под­робные рекомендации были опубликованы Марией Федоров­ной в газете «Ставропольская правда» в соавторстве с глав­ным агрономом совхоза «Терский» Д. Климовым, старшим агрономом по контролю за заготовками и сбытом сельско­хозяйственной продукции Прикумского сельхозуправления А. Лыковым и заведующим отделом селекции Восточной опытной станции Г. Петровым в большой статье, вышедшей 20. 10. 65 года под несколько неожиданным для самих авто­ров заглавием «Журавль был в руках».

В 1966 году, несмотря на относительно неблагоприятные для формирования сильного зерна погодные условия, в Прикумском районе было заготовлено 1253 тонны зерна сильной пшеницы (в 1967 — 4900 тонн) и 56368 тонн пшеницы повы­шенного качества с доплатой в размере 10% к основной цене, чего раньше вообще не бывало. А все это вместе взятое со­ставило 49,8% от общего количества сданного государству зерна озимой пшеницы.

Вся ситуация с формированием зерна сильной пшеницы и с ходом ее заготовки была проанализирована Марией Федо­ровной, в связи с чем ею в соавторстве с Г. Петровым и А. Лыковым была опубликована 3. 03. 67 года в газете «Совет­ское Прикумье» обширная статья под заглавием «Сильные пшеницы», в которой была дана дополнительная информация и уточнены рекомендации,

Но осталась еще одна задача. Надо было поточнее уста­новить, при каких именно исходных показателях отлежка зерна обеспечивает трансформацию клейковины II гр. в 1-ю. С этой целью Мария Федоровна провела целую серию лабораторных опытов и анализов качества производственных пар­тий зерна. В итоге этих исследований она пришла к следую­щему обоснованному и в дальнейшем неоднократно подтверждавшемуся выводу: клейковина II группы у сильных по своей природе сортов озимой пшеницы способна трансформиро­ваться в клейковину I группы в процессе 30—40-дневной отлежки зерна в защищенных от дождя и солнца условиях в том случае, если содержание клейковины в таком зерне пре­восходит предусмотренную стандартом норму при анализе вслед за уборкой хотя бы на 2% , тогда как все остальные по­казатели соответствуют требованиям стандарта или могут быть (поведены до них простой подработкой зерна на зерно­очистительных машинах сортировального типа (ОС и др.), без чего и высокое качество клейковины может не решить задачи, как это было с тремя партиями зерна в 1964 году. Не надо, кстати, смешивать трансформацию качества клейковины из II группы и I с явлением послеуборочного дозревания, как это кое-кто формулировал, ознакомившись с выводами Марии Федоровны.

После отлежки таких партий наблюдается обычно некоторое снижение содержания клейковины в зерне, а ее качество улучшается, в чем и состоит суть явления трансформации, т. е. по существу уплотнение клейковины. Это положение четко сформулировано в опубликованной Марией Федоровной (в соавторстве с Г. Петровым) брошюрке «К вопросу производ­ства и заготовки зерна сильных пшениц в Ставропольском крае» (Ставрополь, 1967 г.). Это по существу является от­крытием, поскольку прежде хотя и признавалось положитель­ное влияние отлежки на качество зерна и особенно муки, но не было четких данных о трансформации II группы клейкови­ны в I, что отрицалось некоторыми технологами и после пуб­ликации данных Марии Федоровны. Официально зарегистри­ровать этот вывод в качестве открытия было отказано еще на этапе экспертизы патентного отдела СНИИСХ по той при­чине, что его публикация предшествовала подготовке заявки на изобретение.

Дальнейшая работа Марии Федоровны в этой области — каждый раз с новыми уточнениями — отражена в следую­щих ее статьях: 1) «Изменение качества зерна в процессе его отлежки» в сборнике СНИИСХ «Материалы научно-методи­ческой конференции», 1968 г., где приведены очень убедитель­ные данные относительно трансформации клейковины II груп­пы в I и добавлено, что: «Клейковина третьей группы в пер­вую не трансформируется даже при очень высоком ее содер­жании в зерне, по крайней мере в течение полутора—двух месяцев отлежки зерна». 2) Статья того же названия, но с не­сколько измененным текстом, включенная в сборник «Мате­риалы научно-производственной конференции Чечено-Ингуш­ской опытно-селекционной станции», 1969 г. 3) «Сильные пше­ницы Прикумья», газета «Советское Прикумье», 12. 06. 70 г. 4) «Контроль за качеством зерна в процессе селекции озимой пшеницы на Прикумской опытно-селекционной станции», где подробно (на 15 стр. текста) и убедительно описывается по­ложительное влияние работы технологической лаборатории на совершенствование качественного состояния сортов от од­ного к другому этапу работы (помещено в сборнике СНИИСХ «К вопросу улучшения качества зерна», Ставропольское книжное издательство, 1970 г.).

Наконец, очень показательна и знаменательна небольшая статья Марии Федоровны, опубликованная в соавторстве с ди­ректором совхоза «Октябрьский» Левокумского района А. Устиновым и заведующей лабораторией Буденновского хле­боприемного пункта Л. Дерюгиной (ныне заведующая лабо­раторией отдела селекции теперь уже Прикумского филиала СНИИСХ) в газете «Ставропольская правда» от 9. 09. 75 года под заглавием «Пшеницу сделали сильной».

Речь в этой статье идет о том, что в 1975 году по настоятельной просьбе Марии Федоровны выявленная ею в совхозе «Октябрьский» партия зерна сорта «безостая-1» весом в 600 тонн была задержана на току для отлежки, поскольку в этой Партии все показатели качества, за исключением двух, соот­ветствовали стандарту на сильные пшеницы, но лишь клей­ковина относилась ко II группе, а не к I, да натура зерна не дотягивала до нормы 10 г, тогда как содержание клейковины в зерне превосходило минимальный показатель на 3%, т. е. составляло 31% по состоянию на 27 июня фактически, вместо 28%, достаточных согласно требованиям стандарта.

Директор совхоза А. Устинов согласился с Марией Федо­ровной дать этому зерну двухнедельную отлежку, накрыв по ее настоянию бурт зерна плотным слоем соломы. Последую­щий анализ, проведенный 22 июля, показал, что клейковина зерна в этой партии уже соответствовала свойствам I груп­пы, тогда как ее содержание уменьшилось до 29%, т. е. на 2%, не выйдя за пределы требований стандарта на сильные пшеницы. Осталось теперь путем подработки зерна на сорти­ровальных машинах подтянуть до нужного показателя и на­туру, что и было сделано.

«Все было в порядке, — говорится в статье, — 473 тонны сильного зерна вывез с этого тока совхоз. Доплата за силу составила 10210 рублей. Партия сильной пшеницы была не •гак уж велика, но значителен опыт. Его надо взять на воору­жение всем хозяйствам края». Вот так практика еще раз под­твердила правильность открытия Марии Федоровны о возможности трансформирования клейковины II группы в I.

В последний раз Мария Федоровна вернулась к этой те­ме и своей статье «Качество зерна можно не только сохра­нить, но и повысить», опубликованной в газете «Советское Прикумье» 7. 07. 82 года, в которой изложила данные своих исследований и выводов из них. Эти выводы и практические рекомендации Марии Федоровны не потеряли своего значения и по настоящее время, но в значительной части они за­быты, а то и игнорируются в силу нынешнего еще большего головотяпства, чем это было в наше время.

К большому сожалению, Марии Федоровне не удалось опубликовать довольно объемистую работу, подготовленную совместно с мужем, под наименованием «Сильные пшеницы Ставрополья», рукопись которой была одобрена Министерст­вом сельского хозяйства РСФСР. Подозрительным образом она пропала в СНИИСХ в процессе дополнительного рецен­зирования. Кому-то, видится, понравилась, а затевать выяс­нения обстоятельств пропажи мы сочли для себя унизительным, так как сам заказ исходил от СНИИСХ и нас даже очень торопили, а потом сами же и «потеряли».

Конечно, надо было бы потребовать провести розыск ру­кописи, но уж как получилось, так получилось.

Потом руководство СНИИСХ спустя года два—три сно­ва предлагало вернуться к изданию этой работы, но посколь­ку цифровой материал в значительной мере к тому времени устарел, а для его сборов нужно было затратить много вре­мени, мы отказались браться за это. И опять зря, поскольку сейчас такая литература в крае нужна. Пусть хоть останется для истории и первоначального ознакомления с тем, что представляет собою сильная пшеница, наш резервный экземпляр рукописи. Можно было бы даже издать его, если бы нашелся энергичный третий соавтор, способный оперативно собрать нужный статистический материал за последние 25—30 лет. Можно было бы расширить те разделы, в которых трактуют­ся вопросы влияния на качество зерна особенностей погоды и агроприемов.

Замечу вскользь, что рекомендации Марии Федоровны о лучших предшественниках для выращивания сильной пшени­цы пусть и в небольшой мере, но поддерживали идею расши­рения в степных районах Ставрополья парового клина и да­вали дополнительные ориентиры в деле организации раздель­ной уборки — приема далеко не всегда прогрессивного, в чем нас пытались убедить в свое время.

V.

Как уже рассказано в начале книги, Мария Федоровна не ограничилась селекционной работой и технологическими оцен­ками и исследованиями, но и участвовала вместе с мужем в организации ряда агротехнических опытов, а иногда прояв­ляла собственную новаторскую инициативу. Так, например, ею были проведены исследования по обнаружению тех опас­ных пределов влажности почвы, которые вызывают загнива­ние семян в сухую осень. Проблема эта на самом деле практически очень важна, так как в тех случаях, когда влаги в почве недостаточно для прорастания семян, но достаточно для развития на семенах плесеней, семена загнивают в мас­се, а всходы получаются очень изреженными, вплоть до та­кого состояния, что требуется пересев поля.

В опытах с семенами, помещенными в запечатанные цел­лофановые пакеты с почвой различной влажности, Мария Фе­доровна установила предварительно, что при влажности на­ших почв около 6% семена не прорастают и не загнивают, бри влажности почвы чуть выше 8% семена медленно прора­стают и не загнивают, при влажности почвы около 7% вели­ка опасность загнивания семян. Опыты не были закончены и их результаты не были опубликованы, так как «не раздра­конены» основательно, как любила выражаться Мария Фе­доровна.

Что же касается публикаций Марии Федоровны по вопро­сам, относящимся к области земледелия и агротехники, то сохранились следующие ее статьи такого рода: 1) «Как мы производили подкормку озимых» в районной газете «Боль­шевистская правда» от 28. 03. 48 г. 2) «Шире пропагандиро­вать агрономические знания»  в газете «Ставропольская правда» от 14. 01. 49 г. в соавторстве с Г. Петровым и И. Турченко. 3) «За устойчивые урожаи озимого ячменя в засушли­вой зоне края», большая статья в газете «Ставропольская правда» от 28. 06. 50 г., подготовленная совместно с Г. Пет­ровым и положившая начало разработке системы обеспечения надежной перезимовки посевов озимого ячменя в степных районах края, а вместе с тем и наращиванию производствен­ных площадей самой культуры озимого ячменя. 4) «Как луч­ше использовать пласт из-под многолетних трав» в район­ной газете «За счастье Родины» от 4. 04. 54 г., совместно с Г. Петровым. В данной статье на основании опытов Буденновского опорного пункта рекомендуется распахивать пласт из-под многолетних бобовых трав второго, как правило, года пользования сразу после первого укоса на сено под посев ози­мых, т. е. в системе занятого пара, а не поздней осенью, под яровые, как это официально декларировалось в те годы в со­ответствии с догматами травопольной системы академика В. Р. Вильямса и планировалось по линии сельскохозяйст­венных органов.

В дальнейшем, встреченная первоначально в штыки, наша

рекомендация была принята на вооружение едва ли не повсе­местно, о чем сейчас уже позабыто, т. е. кем и когда это бы­ло рекомендовано у нас в послевоенное время (а вообще-то сам метод известен очень давно на Западе и в России). 5) «Максимально использовать влагу летних дождей» в га­зете «За счастье Родины» от 1. 08. 54 г. 6) «Посевы озимого ячменя по стерне» в газете «За счастье Родины», в которой излагаются разработанные совместно с Г. Петровым агротех­нические приемы, обеспечивающие надежную перезимовку озимого ячменя, от 16. 09. 59 г. 7) «О некоторых причинах изреживания посевов озимых культур в засушливой зоне Ставропольского края», в «Бюллетене научно-технической информации СНИИСХ», Ставропольское книжное издательство, 1959 г. В статье идет речь о фактах и причинах гибели озимых от выпирания и снежной плесени, почти не описан­ных для Ставрополья в научной литературе другими авто­рами.

Как видно из двух перечней печатных работ Марии Федо­ровны, начав с агротехнических вопросов, она все больше и больше сосредоточивалась на проблемах своей второй специ­альности — технологии качества зерна, но особенно на уве­личении производства сильной пшеницы, участвуя на посвя­щенных этой проблеме семинарах и совещаниях и выступая на них с докладами, лекциями и рекомендациями в районе, крае и за его пределами.

Однако у Марии Федоровны не пропал интерес и к другим острым производственным и научным проблемам сельского хозяйства в нашей зоне, о чем отчасти уже упоминалось вы­ше. Но самое неослабное внимание продолжала она уделять собственно селекционной работе отдела, оставаясь примерно до конца 70-х годов одним из главных генераторов подходов и идей в деле совершенствования процесса селекции на ПОСС.

И лишь с начала 80-х годов постепенно эти функции пе­решли в руки нового поколения селекционеров, тогда как с конца 40-х годов и вплоть до 70-х теоретические основы се­лекции зерновых культур применительно к условиям Прикумья вырабатывались, а техника работ совершенствовалась двумя бессменными селекционерами — Марией Федоровной и ее мужем Г. Петровым, большинство из которых взято на вооружение и ныне работающими селекционерами, рациона­лизирующими, однако, и методику и технику работы. Это относится не только к нынешнему заведующему отделом селек­ции Н. А. Морозову, но и научным сотрудникам 3. И. Волныченко, Б. Г. Керимханову, П. И. Безгину и некоторым другим. На самом деле, плохими были бы мы с Марией Федоровной зачинателями нашего святого дела, если бы его нельзя было улучшать и улучшать дальше по мере появления новых воз­можностей и идей.

Что же касается первых десятилетий работы, то сейчас уже и не вспомнишь, за двумя разве исключениями, в каком случае та или иная идея была предложена Марией Федоров­ной, а какая — ее мужем. А исключения эти таковы: Мария Федоровна является инициатором создания у нас биологиче­ски озимых твердых пшениц, а ее муж — изобретения куму­лятивного принципа селекции озимого ячменя в целях вы­ведения новых сортов этой культуры с существенным превос­ходством в морозостойкости перед ранее районированными сортами, считавшимися морозостойкими. Обе идеи оказались плодотворными. Все остальное, почти вплоть до конца семи­десятых годов, совместное творчество двух селекционеров-супругов, хотя и с участием ряда других сотрудников, боль­шая часть из которых не задерживалась на этой работе на­столько долго, чтобы внести что-то ценное, сверх технического исполнения заданий; хорошо еще, если на должном уровне. Ведь из институтов готовых селекционеров не выпускают. Не проработав с душой (и не дружа с книгой) на питомниках и де­лянках конкурсного сортоиспытания хотя бы 5—7 лет, как минимум, селекционером не станешь. Вспоминаю, как рабо­тавший недолго в отделе селекции сорго агроном, впоследст­вии пошедший в гору на административном поприще, удив­лялся вполне искренне: «Почему  почти все селекционеры такие старые?». А между прочим, «свержение» кадров старых селекционеров молодыми да ранними не раз наносило огром­ный ущерб делу, что является печальным фактом нашей диковатой истории сельскохозяйственной науки.

VI.

А сейчас надо рассказать о тех районированных сортах нашей селекции, одним из соавторов которой явилась Мария Федоровна, особенно же о тех из них, в создании которых ее участие было наиболее существенным, отметив попутно досто­инство этих сортов. Итак, это нижеследующие сорта.

1. Озимая пшеница сорта «прикумская-36». Авторское свидетельство № 2045 от 7. 06. 77 г. Районирован в первой зоне Ставропольского края с 1976 года, во второй — с 1977, в Северной Осетии — с 1978, в предгорной зоне Семипалатин­ской области — с 1980 и в степной зоне этой же области — с 1984 года. «Прикумская-36» входит в число лучших по ка­честву зерна сильных пшениц отечественной селекции. В на­стоящее время остается в числе районированных сортов в Ставропольском крае и в Семипалатинской области Казах­стана. Суммарная площадь, отводившаяся под посевы этого сорта, далеко превышает млн. га.

Родительскими формами сорта являются «безостая-1» и «мироновская-808». Имелось в виду вывести новый сорт, не уступающий сорту «безостая-1» в темпах накопления массы к моменту колошения, но превосходящий эту исходную фор­му в морозостойкости, чего и удалось добиться. «Прикум-ская-36» устойчиво превосходит в урожае «безостую-1», но особенно в неблагоприятные по условиям перезимовки годы. Излишняя высокорослость и недостаточная во влажные го­ды устойчивость к полеганию ограничили нарастание площа­дей этого нашего сорта, тогда как большая масса соломы рассматривается в наше время в качестве отрицательного признака, усложняющего процесс уборки и подготовку (за­чистку) полей. Но это справедливо лишь отчасти и не в те годы, когда приходится ездить за соломой в Краснодарский край, Кабарду, а то и подальше.

Свойственное сорту «прикумокая-36» быстрое накопление ассимиляционного аппарата сразу же вслед за выходом из зимовки, сочетающееся с довольно высокой морозостойко­стью, оценивается в настоящее время нами в качестве реша­ющего условия приспособленности к местным климатическим особенностям у высокопродуктивных сортов озимой пшени­цы. Так, с появлением нового сорта возникает и новая идея в части совершенствования самого селекционного процесса, что в общем-то случается не так и редко.

Доля авторского участия Марии Федоровны определена для сорта «прикумокая-36» в размере 35%, в чем нет никако­го преувеличения — без ее активного участия в выведении этого сорта его бы вообще не было бы: все прошло через ее руки, включая оценку качества зерна с заключением о при­надлежности сорта к сильным пшеницам.

2. Яровой ячмень сорта «прикумский-14». Авторское свидетельство № 2247 от 11. 04. 78 г. Районирован в первой и второй зонах Ставропольского края с 1977 года. Всесоюзным научно-исследовательским   институтом   растениеводства (ВИРом) отнесен к первой группе по засухоустойчивости и к первой группе жаростойкости. Крупнозерный, образующий крупные первые настоящие (зеленые) листья, позволяющие этому сорту быстро переходить на автотрофное питание и вслед за этим создавать мощный ассимиляционный аппарат, без чего невозможно иметь достаточно урожайные и одновре­менно скороспелые сорта, позволяющие и быстро набрать большую биологическую массу и в какой-то мере уйти от за­хвата на наливе.

Так что скороспелость в нашей зоне эффективна у зерно­вых колосовых лишь при том условии, если) уже с ранней вес­ны, пока еще гидротермический режим относительно благо­приятен, будет в наличии большая масса работающего зеле­ного листа. Эта идея возникла у Марии Федоровны и ее му­жа в конце 40-х — начале 50-х годов по отношению к яровому ячменю на основе изучения коллекционного материала. Практическое осуществление этой идеи, т. е. районирование сорта такого типа, растянулось на четверть века, поскольку мы не один занимались селекцией ярового ячменя для райо­нов Юга, но и такие сильные наши конкуренты в те десятиле­тия, как Всесоюзный селекционно-генетический институт в Одессе под руководством академика ВАСХНИЛ П. Ф. Гаркавого и некоторые другие селекционные учреждения.

Уместно здесь заметить, что идея о необходимости (при­менительно к условиям нашей зоны) сочетания быстрых темпов накопления органической массы с дальнейшей скоро­спелостью и прекращением прироста соломины сразу после колошения и оплодотворения, возникшая в процессе селек­ция ярового ячменя, была распространена нами и на озимую пшеницу и озимый ячмень, хотя и не без дополнительных обусловленностей, о чем еще будет рассказано чуть ниже. Яровой ячмень «прикумский-14» может использоваться и на фураж, и на крупу. Его исходными формами явились сорт «спартан-11» и наша линия (крупнозерная) из крымского образца.

3. Озимый ячмень сорта «прикумский-26». Авторское сви­детельство № 3168 от 25. 11. 82 г. Районирован в первой зоне Ставропольского края в 1982 году, а во второй — в 1985 году. Едва ли не самый морозостойкий в бывшем СССР и в мире вообще. Сорт создан на основе разработанного на ПОСС кумулятивного метода. Суть этого метода состояла (и состо­ит) в том, что, имея дело с признаками полигенной природы, надо привлекать к скрещиваниям сорта, у которых данный очень важный четко выраженный полигенный признак эволюционно сформировался в разных климатических зонах или явным образом различается в своей биологической основе, и генетической, само собою разумеется.

Последнее — согласно нашим представлениям — способ­но обеспечить после скрещиваний выделение среди выщепенцев, в частности, и таких форм, которые будут сочетать в од­ном организме целые генные комплексы разной в своей осно­ве природы, но действующие практически в одном направле­нии, т. е. усиливая надежность нужного нам свойства, а в на­шем случае — свойства морозостойкости озимого ячменя, — кумулируя разные, но одинаковые по их конечному действию гены. Это нам и удалось в результате проведения серии по­следовательных скрещиваний с привлечением двух северо­кавказских, одного западноевропейского и одного одесского сорта.

Решающим, как нам кажется, было участие в этих скре­щиваниях двух наиболее морозостойких по тем временам сор­тов озимого ячменя, представляющих две разные биологиче­ские группы собственно озимого сорта и сорта-двуручки, при­рода морозостойкости у которых различна, на что и делался основной расчет, детали которого, по-видимому, здесь приво­дить не стоит — селекционер поймет и так, а по-простому вкратце не объяснить. Важнее другое. Нам удалось вывести настолько морозостойкий сорт озимого ячменя, что он оказал­ся способным выносить на глубине узла кущения на 4 граду­са более низкую температуру, чем прежние считавшиеся мо­розостойкими сорта, т. е. до —14 градусов против —10 граду­сов в недавнем прошлом.

Но наш сорт оказался недостаточно урожайным и склон­ным к полеганию из-за высокорослости. Поэтому «прикумский-26» вне конкуренции в годы с суровыми зимами, но ус­тупает в урожайности интенсивным сортам других селекцион­ных учреждений, да и нашим тоже, в годы с относительно мягкими зимами. А дело в том, что «прикумский-26» не то­ропится быстро трогаться в рост как в зимние окна, так и в первые недели ранних весен, «боясь» потерять закалку и по­страдать потом в случае возврата морозов.

В этом одно из его преимуществ в морозостойкости и од­но из препятствий набрать быстро зеленую массу, как основу высокого урожая. Его предок-двуручка предупреждает  об опасности активного роста пока весенний день еще короток: все, мол, может еще случиться впереди. Это противоречие уже снято в работе отдела с озимыми пшеницами, но все еще ждет основательного решения в работе по селекции озимого ячменя. Правда, у селекционеров, сменивших нас в 80-х го­дах, такие сдвиги уже намечаются, кажется.

4. Яровой ячмень сорта «прикумский-22». Авторское сви­детельство № 3890 от 9. 12. 85 г. Районирован в первой и вто­рой зонах Ставропольского края и в первой зоне Саратов­ской области. Как и «прикумский-14», отнесен к первой груп­пе и засухоустойчивости и жаростойкости. Материнская ли­ния    наш очень устойчивый против полегания, гибридный сорт «глабриэректум г-14094», а отцовская — наш сорт «медикум г-9943» — сестринская линия сорта «прикумский-14», одним из родителей которого является известный сорт «спартан-11», а другим — наш отбор из крымских ячменей «нутанс-0529», явившийся донором крупнозернистости и для «прикумского-14», и для «прикумского-22». «Прикумский-22» урожай­нее «прикумского-14» и довольно устойчив к полеганию.

5. Озимый ячмень сорта «прикумский-50». Авторское сви­детельство № 5269 от 27. 09. 01 г. Этот сорт, в числе родите­лей которых фигурируют выведенные ранее на ПОСС сорта, отличается большей устойчивостью к полеганию, чем «при­кумский-26», и близок к нему по морозостойкости и в боль­шинстве лет по урожайности, особенно в годы с влажным ле­том, вызывающим полегание у «прикумского-26».

6. Озимый ячмень сорта «прикумский-43». Авторское сви­детельство № 4931 от 3. 07. 89 г. Районирован в 1988 году в Чечено-Ингушской АССР и в Молдавской ССР. Сорт интенсивного типа, устойчив к полеганию, но существенным образом уступает в морозостойкости нашим сортам «прикумскому-26» и «прикумскому-50».

7. Яровой ячмень сорта «прикумский юбилейный». Авторское свидетельство № 6005 от 3. 03. 93 г. Районирован в пер­вой и второй зонах Ставропольского края с 1993 года и в Волгоградской и Астраханской областях с 1994 года. Этот сорт, в родословной которого также участвуют наши сорта, выведенные раньше, что и дает право Марии Федоровне и Г. Петрову на долю авторского участия. Сорт отличается от двух ранее описанных наших сортов ярового ячменя безус­ловно большей потенциальной урожайностью, что и указыва­ет на успешное продолжение начатого первыми прикумскими (после ВОВ) селекционерами дела.

8. Озимая твердая пешница сорта «прикумчанка». Автор­ское свидетельство еще не получено. Сорт районирован в Ставропольском крае с 1994 года. Об этом сорте уже упоми­налось выше вкратце в перечне инициатив Марии Федоров­ны на начальном этапе ее работы на Прикумье. Здесь же уме­стно рассказать конкретно о достоинствах этого сорта и описать поучительную историю его выведения.

Итак. Существовала и остается до сих пор в нашей стране острая проблема дефицита полноценного сырья для макарон­ной промышленности — зерна твердой пшеницы, культура которой сошла почти на нет вслед за распашкой целинных земель. Мало того. Твердые пшеницы всегда были яровыми по образу жизни, а на старопахотных землях Европейской части южной степи в силу ряда причин озимые хлеба значительно превосходят в урожае яровые — лишь бы нормально перезимовали. Вот и появляется идея создать новую по су­ществу культуру — биологически озимую твердую пшеницу, в расчете обеспечить перерабатывающую промышленность сырьем для производства макарон, да еще с полей, способных дать не меньший или уж пусть немного меньший урожай, чем озимые мягкие пшеницы.

Этой идеей и увлеклась, среди прочих селекционеров, и Мария Федоровна. Спустя 37 лет ее идея воплотилась в ре­альность — с 1994 года районирована в Ставропольском крае озимая твердая пшеница сорта «прикумчанка», как результат работы многих селекционеров и лаборантов, начало которой было положено Марией Федоровной, скрестившей озимую мягкую пшеницу сорта «грекум-1» собственной селекции с твердой яровой пшеницей «арнауткой» (№ ВИРа К-2288) из ФНРЮ в 1957 году.

Затем дело продвигалось таким образом. В 1962 году Г. Петров отобрал из полученной в результате названного скре­щивания линию твердой пшеницы под наименованием «леукомелан г-23501». В 1964 году он же провел второе в этой це­почке работ скрещивание, взяв за материнскую форму устой­чивую к листовым болезням и к опасному вредителю — хлеб­ному пилильщику (за счет заполненности внутренней полости соломин сплошной тканью) канадскую яровую твердую пшеницу «австрале» (№ ВИРа К-43101).

Из полученной в результате этого скрещивания гибридной Популяции Мария Федоровна выделила линию озимой твер­дой пшеницы «кандиканс г-38696», которая была передана в 1975 году на государственное сортоиспытание под наименова­нием «прикумская-38». Этот сорт имел ряд достоинств, в том Числе прекрасное зерно, отвечающее всем требованиям мака­ронного производства и довольно высокую урожайность (до 44,3 ц/га), но оказался недостаточно морозостойким.

По этой причине по указанию Г. Петрова в 1969 году «прикумская-ЗЗ» была скрещена с одним из самых морозо­стойких в те годы сортом озимой твердой пшеницы — «леукурумом 456/3» селекции профессора А. Ф. Шулындина из Харьковского НИИСХ. В 1973 году из этой, уже третьей, гибридной популяции Г. Петровым была выделена линия «леукурум г-63105» — родоначальница переданного потом на конкурсное сортоиспытание сорта «прикумская-63» (в 1981 году).

Этот сорт, как и было задумано, значительно превзошел «прикумскую-38» в морозостойкости, но оказался высокорос­лым, склонным к полеганию и помимо этого уступил сорту «прикумская-38» в качестве зерна и способности переносить захват зерна.

В целях преодоления и этих недостатков селекционер «второго» нашего поколения, ученица Марии Федоровны 3. И. Волныченко по собственной инициативе, но с согласия Г. Петрова провела четвертое в этой серии скрещивание по схеме: «прикумская-63» х «парус» — полукарликовый сорт отмой твердой пшеницы одесской селекции. В 1986 году она же провела отбор элитного растения из созданной ею в результате данного скрещивания гибридной популяции под наименованием «леукурум г-112861», послужившего родоначаль­ницей сорта «прикумчанка».

На разных этапах этой продолжавшейся 37 лет работы, каждое звено которой было абсолютно необходимым для ко­нечного успеха, принимали участие и другие сотрудники от­дела селекции и технологической лаборатории отдела, из чис­ла которых надо назвать научных сотрудников, отвечавших за выращивание перечисленных сортов в конкурсном сорто­испытании: П. Безгина, А. Яковлева, Н. Вышлову, заведу­ющего лабораторией первичного семеноводства В. Терентьёва, заведующую технологической лабораторией Л. Дерюгину и еще раз повторить имя 3. И. Волныченко, обеспечивавшую выращивание и оценку проходящего проработку материала в гибридных и селекционных питомниках в течение многих лет — от одной до другой и третьей промежуточных форм. Всем им большая благодарность.

Но нельзя осилить и малую дорогу, если не сделать в нуж­ном направлении первого шага. Так и в этом деле — в селек­ции озимой твердой пшеницы на Прикумье первый шаг, да и не только первый, был сделан Марией Федоровной Косых, причем начато было с привлечения к скрещиваниям очень удачной формы озимой мягкой пшеницы, а именно белозер­ной («грекум-1»), чем была многократно повышена вероят­ность и конечного успеха дела.

Не менее удачным было и привлечение комплексно устой­чивого к листовым болезням и к хлебному пилильщику сорта «австрале» из Канады. Очень удачно выбран 3. Волныченко для последнего скрещивания полукарлик «парус». Вот так и выводятся полноценные сорта: инициатива, убежденность, на­стойчивость в работе, последовательное продолжение пер­воначально взятого направления — необходимые условия успеха.

А теперь конкретно о достоинствах нового сорта озимой твердой пшеницы «прикумчанка». По данным конкурсного сортоиспытания в отделе в среднем за три года (1990—1992) урожай нашего сорта в посевах по чистому пару составил 57,0 ц/га, с максимумом в 1992 г. в 64,3 ц/га, превзойдя за эти года урожай озимых мягких пшениц «безостая-1» на 7,4, а сор­та «донская безостая» — на 1,7 ц/га, оставив также позади себя как по уровню урожайности, так и, что самое главное, в макаронных достоинствах районированный у нас недавно впер­вые сорт озимой твердой пшеницы — «айсберг одесский». По­мимо этого, «прикумчанка» отличается высокой комплексной устойчивостью к листовым болезням и одновременно является первым в нашей стране устойчивым к хлебному пилильщику сортом озимой пшеницы за счет заполненности соломины паренхимной тканью. Этим самым успешно завершена начатая Нами впервые в стране селекционная программа по созданию Сортов озимой пшеницы с данным признаком. Такова наша «прикумчанка».

Теперь дело за быстрым размножением этого сорта и ши­роким его внедрением в производственные посевы на больших Площадях, в чем и состоит цель селекционной работы вооб­ще. Потеря темпов в размножении любого нового сорта всег­да таит опасность его будущему, а тем более это было бы Огорчительным по отношению к нашему новому сорту «прикумчанка», поскольку о возможности создания чего-либо по­добного еще недавно можно было разве что только мечтать.

VII.

О детских и девичьих годах Марии Федоровны было рассказано немного в самом начале настоящей брошюры. Теперь же было бы неправильным закончить повествование, умолчав и Марии Федоровне просто как о человеке: о ее личных на­клонностях, интересах, талантах, некоторых особенностях ха­рактера, взаимоотношениях с людьми вне, так сказать, рабо­чей обстановки и связей с профессиональной деятельностью, насколько бы ограниченное место ни занимало это все в ее жизни. Ну и нельзя, конечно, оставить без внимания основ­ные обстоятельства сорока семи с половиной лет ее семейной жизни на Прикумье, а точнее с 28. 04. 46 по 17. 11. 93 года. Вот именно этим и будет закончено наше повествование. А пока попробуем с максимальной объективностью рассказать о том, какой была Мария Федоровна сама по себе.

Так вот. Она любила природу, особенно дикую — степи, реки, горы. Недаром ведь детство ее протекало в Казахста­не и Кыргызстане у вырвавшейся из горных ущелий в бескрайние степи реки Талас. Она очень любила цветы, созда­вали прекрасные цветники вокруг каждой из трех предостав­лявшихся нашей семье поочередно в СНИИСХ (ПОСС) квартир, особенно же перед двориком последней из них, когда Марии Федоровна вышла на пенсию и у нее появилось относительно больше свободного времени, а зрение еще не было полностью потеряно.

Занималась она также постоянно приусадебным садовод­ством, вовлекая в эти дела и менее активного в этом отноше­нии поначалу мужа — закоренелого степняка по духу. И цветы, и плодовые деревья частично сохранились в умень­шенном по размерам садике и наружи, за тротуаром, вплоть до настоящего времени.

Десятилетиями Мария Федоровна с мужем выращивали в поле бахчевые культуры, которые обеспечивали хорошим уходом. Всегда имелись свои свежие и соленые арбузы, све­жие яблоки, вишня, малина, абрикосы, а также либо варенье, либо повидло из этих фруктов. Есть два обильно плодонося­щих дерева грецкого ореха. Есть всегда и виноград, потребля­емый в свежем виде или идущий на изготовление вина для личного использования и угощения гостей, главным образом. В последние года четыре плодоносит облепиха. Иногда в своем карликовом огородике, а иногда и на бахче выращива­ли картофель, помидоры, огурцы, редиску, чеснок, лук на перо, особенно когда это все на рынке подорожало сильно.

Всякие соленья всегда готовились на зиму в достаточном количестве, хотя в большей части за счет овощей, приоб­ретенных на рынке. То, что выращивали сами, почти никогда не продавали, считая это в нашем положении не совсем под­ходящим делом, хотя, конечно, и незазорным в принципе. Но было два случая продажи плодов своего труда: однажды сда­ли на приемный пункт излишки винограда, а в другой раз — годах в 60-х, пожалуй, — заехавшие покупатели-чеченцы уговорили нас продать сотню-другую арбузов. Другое дело, что свои арбузы мы, как и многие другие жители нашего посел­ка ПОСС, меняли на картофель в предгорных районах края.

Сажали мы с Марией Федоровной за пределами нашего участка еще и рябину, конские каштаны, березу, вишню и да­же одно дерево дуба. Большая часть этих посадок еще со­хранилась, несмотря на необходимость их искусственного орошения шлангом из колонки на нашем дворе, что не всегда удается делать из-за частой нехватки воды как раз в сухие, жаркие периоды времени.

Мария Федоровна умела и любила печь различные пирож­ки, пироги и просто хлеб, была ли или нет в этом нужда, да и имелось ли свободное время. Но такое было ее увлечение, причем значительная часть пирожков раздавалась соседям и разным приятельницам.

Тут, может быть, пришло время сказать, что Мария Федо­ровна начисто была лишена чувства стяжательства, жадно­сти и зависти. Случалось, она раздаривала привезенные из Москвы или Ленинграда купленные для себя новые вещи, по­рою даже, по мнению ее мужа, людям, не совсем достойным того. Дарила порою и очень дорогие, по меркам нашего до­статка, вещи. «Ведь люди рады будут», — говорила, и не раз, в таких случаях Мария Федоровна. Муж порою одобрял такие ее порывы, а если и не одобрял в душе, возможно, лучше разбираясь в людях, да и жалея жену, оставшуюся без обно­вок, тем не менее никогда не высказывал ей своего неодобре­ния, ценя ее душевную доброту, как таковую. По словам Марии Федоровны, одаривать людей она научилась у своей мамы — Евдокии Сергеевны. Это не исключение: бедные трудя­щиеся люди часто бывают щедрее богатых, а вернее сказать, бывали, в старое время.

Другой отличительной чертой Марии Федоровны была по­стоянная практика брать под опеку необустроенных на новом месте сотрудников, прибывавших в отдел селекции после окончания учебных заведений или по случаю, включая не­скольких проявивших где-то неосторожность девушек, не имев­ших какой-либо требующейся в районе специальности. Мно­гие из таких бывших подопечных Марии Федоровны, покинув со временем Прикумье, десятилетиями сохраняли по отно­шению к ней чувство благодарности, высылая письма с фото­графиями своих подросших детей, а то и посылки с деревен­скими гостинцами.

У Марии Федоровны было такое твердое правило: пообещал — выполни, как, оно, конечно, и должно быть. Но, с од­ной стороны, вслед за скоропалительно выскочившим в эмоциональном порыве обещанием приходилось иногда порядком постараться, чтобы помочь Марии Федоровне выполнить та­кие ее обещания. А с другой стороны, Мария Федоровна полностью теряла уважение, а иногда и порывала близкие взаимоотношения в тех случаях, когда кто-либо что-нибудь выпросит у Марии Федоровны в «обмен» на обещание, а потом «забудет» об обещанном. В большинстве случаев такое бы­вало при «обмене» посадочным материалом для цветничка иди садика, но иногда бралось «под обмен» и более ценное. Просьбе мужа махнуть на это рукой не помогала: обида оставалась едва ли не на всю жизнь, хотя зла никогда своим обидчикам Мария Федоровна не делала. Чувства мести она также была лишена полностью, даже по отношению к людям, сделавшим ей большое зло с умыслом. А вот неприязнь к мел­ким жуликам-обманщикам — характерная черта как раз че­стных людей, совершенно отсутствующая у самих обманщи­ков. Там так: прошло — и ладно, не прошло — в другой раз получится.

И еще один принцип Марии Федоровны: не жалей о том плохом или неудачном, что прошло и чего уже не вернешь. Это, конечно, резонно, но не так-то легко соблюсти, когда во­руют идеи и рукописи или организуют интриги в целях поме­шать успешному продолжению работы, что случалось с нами не раз и с чем муж Марии Федоровны смирялся с большим трудом, чем она.

Мария Федоровна любила компании и любила угощать гостей, особенно когда это стало легче делать, т. е. в 60-х го­дах, после того, как ее муж защитил кандидатскую диссер­тацию. Сама Мария Федоровна не пила вина никогда, если не считать первой маленькой рюмочки в компании. Но уго­щать гостей домашним вином, да и водкой по какому-либо особому случаю она любила, иногда и сверх меры. Таков, по ее рассказам, был и ее отец Федор Евдокимович. А вино у нас из своего винограда было в последние 30 лет почти еже­годно и без сезонного перерыва, как правило. Его же мы вы­ставляли, бывало, чуть не ведрами на различных официальных праздниках или в знак завершения тех или иных работ в отделе селекции. Ни одного неприятного инцидента, надо сказать, в связи с этим не было у нас ни разу. Да и то ска­зать: и люди не те были подобраны в отдел, и время не то было.

Мария Федоровна быстро находила подруг-приятельниц на курортах и в домах отдыха, где побывала за все время работы общим счетом четыре раза, на семинарах и совеща­ниях, в продолжительных служебных командировках и даже в больничных палатах. Письма от многих приобретенных ею вне дома приятельниц поступали в ее адрес десятилетиями, причем от одной из них приходили и посылки (с картофелем из Бургустана), а Мария Федоровна тоже посылала время от времени то той, то другой из них не посылки, так деньги. Не оставались, конечно, забытыми и родственники как Марии Федоровны, так и ее мужа, у нас было по одной экономиче­ски похуже нас обеспеченной сестре, хотя и ими дело не огра­ничивалось. В этом вопрос у супругов М. Косых — Г. Петров было полное взаимопонимание.

Мария Федоровна любила и понимала, не в пример свое­му мужу, музыкальное искусство. Хорошо играла на гитаре, подбирая на слух понравившиеся мотивы. И все это ей далось самоучкой. Симфоническую музыку не понимала, как и поч­ти все наше вышедшее из ШКМ—ШКС поколение. Постепен­но у Марии Федоровны появились транзисторные приемники, проигрыватель с большим набором грампластинок к нему, магнитофон и, наконец, специальный   проигрыватель — «альфа 201-3 диктор» для озвучивания книг-рулонов, посту­павших из Ставропольской библиотеки для слепых, так как Мария Федоровна годам к 77 ослепла. Русские и украинские народные песни, цыганские и дореволюционные русские ро­мансы, а также песни В. Высоцкого, духовная музыка, песни военных лет и рассказы А. Райкина — вот любимые Марией Федоровной произведения, звучавшие с грампластинок и маг­нитофонных кассет.

Мария Федоровна с раннего детства увлекалась чтением, начав со сказок и переходя постепенно к более сложным жанрам. В зрелом возрасте ее больше всего привлекали ро­маны «про любовь», по ее выражению. Увлекалась Бальзаком и Золя, из английских авторов особенно ей нравился Голсуорси («Сага о Форсайтах» — на первом месте). Любила очень Лескова, у Л. Толстого больше всего «Анну Каренину», у А. Чехова — все подряд, у Достоевского — «Дядюшкин сон» и др.

Советской литературы тоже читала много. Из поэтов наи­более любим был ею Н. А. Некрасов, поэму которого «Мороз, Красный нос» и стихотворение «Генерал Топтыгин» и некоторые другие она помнила наизусть с детства и до последних дней жизни, а многие другие с небольшими пропусками («Рус­ские женщины», например). Очень нравился ей еще М. Лер­монтов (наизусть помнила «Мцыри») и С. Есенин, а потом и И. Никитин, которого ей читал муж в последние годы. Не только В. Маяковский, но и А. Пушкин были ей мало понят­ны, чтобы не сказать большего. Но некоторые стихотворения этих поэтов в исполнении мужа ей нравились, а именно: «Кавказ», «Пророк», «Лучший стих», «На смерть Есенина», и некоторые другие. В компании Мария Федоровна часто просила мужа декламировать эти стихотворения.

Подписываясь на собрания произведений престижных ав­торов и покупая художественную литературу в розницу, вперемежку с научной литературой, часто даже без участия в подборе книг мужа, Мария Федоровна собрала приличную семейную библиотеку почти дважды, поскольку много книг ушло без возврата, попав в руки одного представителя нашей славной «бесплатной» медицины во время тяжелой и продол­жительной болезни ее мужа.

Остается лишь поражаться, как при ее чрезвычайной перегруженности на основной работе в отделе и лаборатории она ухитрялась столько много делать в саду-цветничке, обустраи­вать квартиру, принимать гостей, возить девчат-рабочих в Кавминводские курортные города после завершения убороч­ных работ и т. д. Надо, правда, сказать еще и то, что она была «жаворонком» и «совой» одновременно, т. е. могла быть бодрой с раннего утра до позднего вечера. Конечно же, с перегрузкой.

В годы проживания Марии Федоровны на Прикумье — сначала в с. Прасковее, а потом в поселке СНИИСХ—ПОСС у нее с мужем были сначала одни, а потом другие хорошие знакомые, но почти не было близких друзей-приятелей, а тем более семей, друживших с ними долгие годы. Правда, такие отношения завязывались было во второй половине 50-х годов, когда Мария Федоровна с мужем переехали из Прасковеи в СНИИСХ, где тогда работало несколько научных работни­ков не только довольно высокого профессионального, но и об­щеобразовательного уровня, обладающих широкой эрудици­ей общего порядка. Но в процессе хрущевской «реорганиза­ции» сельскохозяйственной науки многих из этих людей по­просили оставить здесь работу, а другие выехали в 1962 го­ду под Ставрополь, куда был перемещен СНИИСХ, а некото­рые разъехались кто куда. Вместе с этим были потеряны контакты, начавшиеся было устанавливаться с близкими по духу и кругу интересов людьми. В дальнейшем встречались, конечно, люди, с которыми завязывались теплые и взаимоинтересные отношения, но нам не везло на продолжительное сохранение их по разным причинам, а часто из-за ухода та­кого друга из жизни.

Компанейская Мария Федоровна, любившая и попеть под гитару и потанцевать немного, огорчаясь отсутствием у нас постоянной дружески настроенной компании, раза два-три уп­рекала в этом своего несколько необщительного — при от­сутствии интересной темы для разговора — мужа, которого гости, как она говорила, побаиваются — «тебя все боятся», хотя вернее было бы сказать, что чувствуют себя несколько скованными из-за малого его участия в веселье в том или ином окружении, да и вообще по складу характера.

При всем при этом муж Марии Федоровны всегда был ло­яльным к гостям, будь то они ее гостями или общими, если не считать пары случаев, когда гостей пришлось просто-напросто попросить покинуть квартиру по причине их скверносло­вия, чего муж Марии Федоровны не мог допускать, будь то и большое начальство, о чем, в общем, все знали, а Мария Федоровна отчасти могла проявлять снисходительность к нецензурщикам, да потом и упрекала мужа: «Вот и еще один пе­рестал к нам ходить». Случалось, однако, что потом она не жалела такой потери и даже смирялась с ней, жалея только человека, не извлекшего доброго урока и продолжавшего ка­титься вниз.

Вместе с тем у Марии Федоровны и ее мужа были очень неплохие взаимоотношения почти со всеми служащими и ра­бочими СНИИСХ—ПОСС. Два—три исключения составили хитроумные особы, которым казалось, что им Г. Петров по­мешал в карьере, а Марии Федоровне доставалось попутно, хотя однажды и жестоко. Но где такого не бывает в нашем самом лучшем из миров? Многие из старых рабочих заходи­ли к нам домой по тому или иному поводу или так, по случаю, и всегда встречали приветливое к себе отношение и обычно приглашение к столу, если тому не мешали какие-либо об­стоятельства.

Но прочных товарищеских компаний у нас не складыва­лось по причине различия интересов и в понимании многих явлений, когда и спорить бесполезно и поддакивать беспред­метно. Во всяком случае, Мария Федоровна не оставалась без хорошо относящихся к ней и сочувствующих ей бывших со­служивцев, которых она посещала до последних месяцев сво­ей жизни, обмениваясь с ними поздравлениями и подарками в дни рождения. Но ведь у них были свои семьи, свои заботы, свои беды, а связующим звеном оставалось все дальше уходящее прошлое — совместная работа в отделе.

И в заключение о взаимоотношениях и разных обстоя­тельствах в собственной семье Марии Федоровны, которая состояла всего из двух человек — ее самой и ее мужа Глеба Иоанникиевича Петрова.

Познакомились они в зиму 1939/40 года в г. Фрунзе (те­перешний Бишкек). Это произошло на годичной отчетной сессии Ученого совета Киргизской госселекстанции. Мария Федоровна была в то время научным сотрудником по селек­ции озимого ячменя непосредственно на селекционной стан­ции, а Г. Петров работал по селекции озимой пшеницы на Пржевальском опорном пункте этой станции. Познакомились они на заседаниях Ученого совета, а подружились во время порученного им оформления стендов на сельскохозяйствен­ной выставке во Фрунзе и в пути под руку по длинной зимней дороге из города Фрунзе до селекционной станции под усы­панным мириадами звезд небом.

В ближайшие дни как-то покатались на детских санках, поумывали друг друга снегом, поиграли в шахматы. О воз­никшей глубокой симпатии обоим стало понятно сразу, но до объяснений дело не дошло, так как к тому имелись и формальные и материальные причины — Г. Петров-то не имел тогда ничего, кроме пары рубашек да нескольких книг. Ведь он только что переехал в Киргизию из Узбекистана, где бро­сил на произвол судьбы свой скромный скарб. Было тогда Г. Петрову 25 лет, но его полуазиатская бородка «прибавля­ла» ему несколько лет еще. Мария Федоровна в ее 27 лет, на­оборот, выглядела моложе своего возраста. Была она акку­ратно сложенной и ладно одетой брюнеткой с красивыми до конца своих дней карими глазами.

По окончании отчетной сессии Г. Петров вернулся в Пржевальск, и связь между двумя молодыми людьми была вско­ре потеряна, как можно было думать, навеки. После обмена парой писем остались только добрые воспоминания у Г. Пет­рова о встрече и прогулке по зимней дороге. Но не у Марии Федоровны, как оказалось спустя много лет. Может быть, связь бы и не разрывалась, да как раз началась кампания по переводу ученых на производство, что развело наших юных друзей в далекие разные стороны.

О служебных перемещениях Марии Федоровны рассказа­но а начале брошюры. Что же касается Г. Петрова, то пос­ле двух краткосрочных переездов в пределах Киргизии он по­бывал и в Таджикском сельхозинституте в Ленинабаде (сей­час Ходжент), и в Узбекском Госуниверситете в Самаркан­де и, наконец, после отказа военкомата в октябре 1941 года принять его добровольцем в Вооруженные Силы страны, вслед за ушедшим добровольно в казачьи части братом Игорем, оказался в пос. Гарм — центре существовавшей тогда в Тад­жикистане Гармской области, вплотную примыкающей к Па­миру на востоке и к Афганистану на юге. Там, в Гарме, Г. Петров начал с должности директора областной контрольно-семенной лаборатории и закончил на посту главного агроно­ма Гармского облЗО. К концу ВОВ Г. Петров получил (по своей настоятельной просьбе) телеграфное направление министра сельского хозяйства СССР А. Бенедиктова в Ставро­поль для участия в восстановлении разоренного во время ок­купации сельского хозяйства, т. е. был направлен на свою родину. Получив назначение на должность заведующего опор­ным пунктом Ставропольской госселекстанции, Г. Петров познакомился с учеными находящегося тогда в Буденновске межреспубликанского научно-исследовательского института хлопководства в новых районах — НовНИХИ. Заместитель директора этого института по научной части. Владимир Ефи­мович Рейнгардт, работавший во время эвакуации в Кирги­зии и лично знавший Марию Федоровну и ее старшую подру­гу, в прошлом близкого помощника академика Н. В. Цицина, Веру Федоровну Любимову, бывшей некоторое время перед войной и до потери связи женою старшего брата Марии Фе­доровны Михаила. Вот через Веру Федоровну, с которой Г. Петров тоже был знаком лично еще по Киргизии, он и списал­ся с Марией Федоровной, работавшей тогда на Софийском госсортоучастке в Молдавии, о чем уже упоминалось.

Завязалась переписка, и совершенно необустроенный Г. Петров зовет к себе в Буденновск с восторгом откликнувшу­юся на его письма Марию Федоровну, что было со стороны Г. Петрова крайне безответственно. Он-то думал, что голода­ют в равной степени везде, где побывали немцы. Но оказа­лось, что в Молдавии в те времена жили гораздо лучше, чем на Северном Кавказе, особенно же присланные на восстанов­ление республики. Сильный голод пришел в Молдавию лишь в 1947 году, о чем стало известно позднее.

Потом Г. Петров полагал, что он освободит Марию Фе­доровну от тоски одиночества, которое тяготело над мил­лионами наших женщин, потерявших на фронте своих мужей. Освободить от одиночества милую ему молодую женщину казалось Г. Петрову какой-то заслугой перед Марией Федо­ровной, чего, слава Богу, и сразу не было сказано, да и потом очень долго не упоминалось об этой мысли, которая для Ма­рии Федоровны была бы обидной просто до отчаяния.

И вот утром 26 апреля 1946 года Мария Федоровна с большим трудом добралась до Буденновска, чем и было по­ложено начало новой семье. Теперь осталась самая сложная и порою тяжелая часть текста, в которой не так-то просто удержаться в рамках полной объективности, поскольку одни и те же обстоятельства в любой почти семье часто оценивают­ся по-разному, хотя и совершенно искренне порою. Для простоты и большего приближения излагаемых ниже к факти­ческим обстоятельствам и к атмосфере тех времен и наших с Марией Федоровной взаимоотношений в последующем из­ложении Мария Федоровна будет иногда зваться просто Марусей, а Г. Петров — Глебом, а порою он будет выступать от первого лица, т. е. писать «я», «мне» и т. д.

Когда Мария Федоровна приехала в Буденновск, ей было 33 года, а Глебу — 31. Маруся ехала за своим счастьем, поч­ти не зная своего избранника, как, по правде говоря, и он ее. Несколько дней совместного участия в работе на отчетной сессии Ученого совета Киргизской госселекстанции шесть лет тому назад — слишком ненадежная предпосылка для изуче­ния человека вообще, а тем более для принятия решения о супружестве. Того семейного счастья, о котором мечтала, мчась в Буденновск, Маруся не нашла, как это бывало со многими и многими влюбленными в избранников своего серд­ца молодыми женщинами.

Какой была Маруся, мы уже достаточно хорошо знаем из изложенного выше. Добавлю только, что в детстве и ранней молодости она была хохотушкой, любила анекдоты и знала их массу, умела искренне радоваться своим удачам и успехам близких людей, гордиться их успехами. Жизнелюбие было ее природным свойством.

VIII.

Теперь надо рассказать, что представлял собою ее муж Глеб. Я, как и Маруся, был лишен чувства зависти, жадности, стяжательства и скуки полностью. В этом наше обоюдное счастье, без чего мы не прожили бы вместе и пары лет. Но я, в отличие от Маруси, почти полностью лишен способности радоваться своим успехам, вплоть до самых высоких наград, что не беда, а в том беда, что я не реагировал радостно на преподносимые в виде сюрпризов Марусины подарки, за не­которыми особыми исключениями, каковым явился подарок к моему дню рождения—прекрасно выполненный карандашом портрет моего папы, заказанный Марусей одному пятигорскому художнику в 1948 году.

Обидевшись, бывало, на Марусю, я говорил ей, что в па­мять о подаренном ею портрете забываю об обиде с ходу. Я очень редко смеюсь: могу ни разу не засмеяться от души ме­сяцами. Тем более у меня никогда не было стремления к сча­стью вообще, как к таковому. Все это есть, по-видимому, последствия моего тяжелого детства и продолжительного— в течение 18 лет — жизни вне семьи, точнее, одинокой жизни.

Глубоко любимый мною и всеми своими детьми наш папа был видным деятелем патриаршего крыла Русской Православ­ной церкви в г. Ставрополе-на-Кавказе с 1921 по 1927 год. Ночные обыски, частые аресты отца, страх за его жизнь ли­шили меня счастья уже в детстве. В 1927 году папа был аре­стован в последний раз и, просидев семь месяцев в тюрьме, отправлен без суда в административную ссылку в Нарымский край, т. е. на север Томской области, в качестве «социально опасного лица», где пробыл семь лет, вместо назначенных трех.

На следующее лето за отцом в сибирскую глубинку от­правилась уже добровольно и наша полуглухая мать с млад­шей нашей сестрой Ириной в возрасте пяти лет. Два моих старших брата еще до этого один за другим выехали или, как сейчас говорят, вынужденно переселились в Узбекистан, однако в разные города.

Я остался в Ставрополе один в возрасте 13 лет, заканчи­вать полулегально семилетку. А после окончания семилетки тоже уехал в Узбекистан, бросив на произвол судьбы все почти родительское имущество, включая хорошую библиоте­ку и даже фамильный «музей» с разными кавказскими и иными оригинальными экспонатами, вплоть до коллекции сереб­ряных рублей разных выпусков, начиная от действительно рубленного.

Сходил в неприветливый ветреный день на Волчьи Во­рота, поклонился оттуда Сенгилеевскому озеру — нашему любимому месту летних прогулок и, отряхнув прах с ног сво­их, решил, что в Ставрополь я никогда не вернусь, так как путь сюда мне заказан навеки. Семью в Сибири и меня в Ставрополе до завершения обучения в семилетке содержал, выбиваясь из последних сил, старший мой брат Олег.

В 1931 году в возрасте 16 лет я поступил на работу на од­ну из сельскохозяйственных опытных станций на должность счетчика, а затем, переходя с места на место, дослужился до должности младшего научного сотрудника отдела селекции Милютинской госселекстанции в Самаркандской области в 1935 году. Закончил попутно экстерном Андижанский сельско­хозяйственный техникум, а потом, как уже сообщалось мною, поднялся до должности главного агронома Гармского облЗО в Предпамирье.

Страшно голодал в детстве и ранней молодости, а именно: в 1920—22 и 1932—34 годах. Недоедал вплоть до истощения в конце 1941 — начале 1942 годов и с конца 1945 до конца 1947 годов. Все это, включая пребывание на административ­ной работе, которая не смягчает характер, не прошло так, а еще усилило последствия психологических травм, нанесенных мне в раннем детстве «ночными гостями». Правда, в борьбе за существование и за счет систематических физических на­грузок во время частых и продолжительных конных перехо­дов по горам и долинам Гармской области по делам службы мои нервы поокрепли, а характер еще сильнее посуровел, да и шесть лет после первых встреч с Марусей со счетов не сбро­сишь.

В общем, в 1946 году Маруся встретила в Буденновске не того человека, которого мечтала встретить, и даже не того, которого полюбила в 1940 году. Это она поняла сразу, но не разлюбила наотрез, а решила сделать для меня все, что бы­ло в ее силах. Но я-то не понял сразу, что это — беда, кото­рая надолго отяготит жизнь моей жене. И не понял, что мне судьба послала незаслуженное счастье.

К тому же уже в первые дни или недели с моей стороны были допущены бестактности (ушел надолго играть в шахматы к знакомому, бросив жену дома одну), что может быть допустимо между давно сошедшимися супругами, но совер­шенно не по отношению к примчавшейся на крыльях ожидав­шей счастья молодой жене. Как потом рассказывала Маруся, она подумывала сразу бежать, пока у нее остались от проданной в Молдавии коровы деньги. Но ее отговорила это сделать квартирная хозяйка, сославшись, что и с ее мужем такое в молодости бывало.

Правда, ни Маруся, ни я за все 47 с лишним лет ни разу не сказали друг другу какого-либо оскорбительного слова, но это еще не компенсация за почти разрушившуюся мечту о счастье. «Какие вы сухари с Олегом» (т. е. с моим старшим братом), — говорила Маруся мне не раз.

В дополнение к недостаточной с моей стороны чуткости мы с Марусей имели не только такие общие для обоих положи­тельные, как мы считали, особенности, о которых уже упоми­налось по отношению к Марусе, т. е. отсутствие чувства стя­жательства, жадности, зависти, скуки и лени, у нас был один общий недостаток, нарушавший часто течение мирной друж­ной жизни, — очень уж сильное упрямство, в чем Маруся часто меня превосходила, не считаясь, как это часто бывает у женщин, с логикой вещей. Да еще и второй недостаток обоих — детская прямо-таки обидчивость друг на друга.

Но это все было только в семейной жизни, тогда как на работе конфликтов не было вообще, а обиды были единич­ными. Оба-то работали на пределе сил. Если всю нашу семей­ную жизнь описать в нескольких фразах, то надо будет ска­зать, что со стороны Маруси по отношению ко мне, до послед­него ее часа, на первом месте всегда были заботы и тревоги как функция неистребимой, но не заслуженной в такой мере, любви. С моей стороны тоже всегда была забота, но понача­лу в меру сил во исполнение семейного долга, в первую оче­редь, да и сама любовь была отчасти той же природы — муж, мол, должен любить жену и заботиться о ней.

Полагаю, что это, пусть отчасти, результат моей 18-летней одинокой, полудикой, как я сейчас понимаю, жизни — вне семьи и без семейной ласки и постоянной заботы, так нуж­ной ребенку, что усугублялось частым и продолжительным отсутствием любимого отца в семье, еще и до того, как его сослали.

И вот получилось так, что заботами и любовью Маруси мои добрые я теплые чувства к ней постепенно усиливались и я как бы становился семейным человеком не по форме, а по сути. А когда Маруся стала стареть и меньше «воевать» со мной, а мои заботы о ней стали приобретать все большее для нее значение, так как она стала все больше слепнуть, я полюбил ее очень сильно, оценив все ее прежние обо мне за­боты сполна.

Постепенно это почувствовала и, наконец, с искренней ра­достью поверила в это и Маруся, после чего она не раз вос­клицала: «Я — кузнец своего счастья». И я ей говорил тог­да, что лучше все же, что у нас все наладилось хоть к старости, но не разладилось, как случается в некоторых семьях. Но Марусю, наверное, не совсем успокаивала такая трактовка: пусть, мол, и так, но все же жалко прожитых в сомнениях и тревогах первых десятилетий семейной нашей жизни в моло­дости, когда это было нужнее.

Я же думаю, что любовь супругов наиболее дорога как раз в старости, когда у них больше почти ничего другого уже нет. Добавлю лишь, что нас еще в течение почти полувека связывала крепко общая дружная работа. Для обычной сред­ней семьи у нас все было .в общем-то нормально, но для горя­чего сердца Маруси этого было мало — шкала ценностей дру­гая.

Но вернемся к 1946 году — году нашей женитьбы. Свадь­бы, конечно, не было — зарегистрировались после. Купила Маруся четверть крестьянского вина, выпили его с двумя— тремя первыми сотрудниками опорного пункта и отправились на нанятую .для нас квартиру в доме дореволюционного ад­воката Бантова. Маруся в первое время имела с собою день­ги, на которые почти сразу купила мне новую шинель, придав более приличный вид и позволив сбросить превратившееся уже почти в отрепье драповое пальто из дважды перелицо­вывавшегося дореволюционного папиного подрясника.

Сама Маруся была одета вполне прилично и с некоторым вкусом: ехала-то к жениху. Но потом, когда были израсходо­ваны ее денежные ресурсы на покупку пищи, ей пришлось кое-что из лучших кофточек продать через людей за бесце­нок, покупая за полученные деньги в основном кукурузную муку или сметки мучки.

Лишь 400 г. очень низкокачественного хлеба в сутки на каждого оставались почти единственным, а иногда и единственным продуктом нашего питания. А мы ведь работали, кур­сируя из Буденновска в Прасковею и обратно пешим ходом. Особенно ослаб я. По дороге в Прасковею все считал шаги от столба до столба. Маруся оставалась немного покрепче, так как я голодал уже задолго до ее приезда из относительно благополучной Молдавии. Она пыталась всячески спасать мужа. Каждый кусочек хлеба, каждую картофелинку, если таковая появлялась, она пыталась поделить в ущерб себе и в поддержку мне, а я тоже старался поступать так же, о чем мы вспоминали и в старости: «Помнишь, как подсовывали ку­сочки друг другу? «Тебе!» — «Тебе!» — «Тебе!» — «Тебе!».

Имея осложнения в детородной системе, Маруся нашла было в Буденновске врача, обещавшего ей помочь в устра­нении дефекта. Родить ребенка от любимого человека ей очень хотелось. Однако этого не произошло, и мы остались бездетными, да и приемных детей не взяли, хотя одна фантастическая попытка со стороны Маруси на этот счет была.

Пошел слух, что привезли младенцев — сирот из Конго (сейчас Заир), и Маруся хотела взять негритенка, сделав сразу два добрых дела: и для сироты и для себя. Но если го­ворить о собственных детях, то этому мешали еще два об­стоятельства. Во-первых, стало страшно обзаводиться детьми в те голодные годы, а во-вторых, мне казалось, что мы не сможем нормально воспитать своих детей и просто-напросто покалечим их морально, поскольку у нас во многом были со­вершенно разные понятия о воспитании, чего я, конечно, Марусе тогда не говорил и лечиться ее не отговаривал, чтобы не вызвать предположений обидного для нее смысла, но и не поощрял ее стремлений иметь детей.

Замечу попутно, что у одних наших родственников имен­но коренные различия в принципах воспитания детей прев­ратили, по мнению Маруси, живого и смышленого ребенка в отчужденного и замкнутого человека уже в подростковом возрасте и в дальнейшем.

Оставшись без детей, да и каких бы то ни было прожива­ющих в небольшом от нас отдалении родственников, мы с Марусей не раз обсуждали это свое положение. С одной стороны, плохо: придет время помирать — кто возьмет на себя заботы; помрем — кто навестит могилы, куда будет ра­стащена библиотека и скромное наше имущество? Но, с другой стороны, мы наблюдаем часто неизбывное горе родителей, обобранных и брошенных родными детьми.

Могут сказать: надо, мол, было лучше воспитывать. Но в силу не зависящих от нас исторических причин социально-экономического порядка это не всегда возможно обеспе­чить: воспитывает ведь не только семья, но и не вполне до­стойная порою своего призвания школа, и улица, и базар — все то общественное бытие, которое исподволь привело к нынешнему общественному сознанию.

Так что тоски по несостоявшейся семье с детьми у нас не было. Это беда уже общенациональная, до которой дожили не только мы с Марусей, но и многие-многие русские, тем самым ускоряя упадок нации. Вот другой еще вопрос. Маруся хотела умереть раньше меня, так как оставаться ей одной, по ее мнению, было бы труднее, чем мне. Получилось по ее желанию, и я не хотел бы, чтобы такое большое горе пришлось на ослабевшие плечи моей ослепшей жены. Она это не за­служила, а меня надо было наказать за то, что не берег сво­его счастья смолоду.

Но отсутствие у нас детей имело и иные последствия: всю женскую, всю материнскую заботу Маруся направила на сво­его мужа, воспринимая меня в какой-то мере своим безза­щитным ребенком. Но это влекло за собою не только благо­творные, но и конфликтные последствия. Меня часто либо обижали, либо даже оскорбляли заботливые советы Маруси, которые уместно было бы давать малым несмышленым или умственно отсталым детям.

Хотя во многих случаях я реагировал на это нейтрально или благодушно, но бывало, встав с левой ноги, порою огры­зался и придирался к Марусе, о чем сейчас и говорить-то стыдно. Такие инциденты и являлись основными причинами наших семейных обид и распрей. Глядя со стороны или анализируя такие мелкие наши семейные неурядицы спустя какое-то время, их следовало признать не имеющими никако­го значения, если бы все это не отзывалось на нервной си­стеме и не обижало Марусю сильнее, чем меня, поскольку она-то давала мне детские советы, заботясь обо мне, что до­ходило до меня иногда уже после начала перепалки.

С 1948 года, когда на Прикумье впервые после ВОВ был реально выдан хлеб на трудодни, так как был получен очень приличный по тем меркам урожай, да и денежная реформа и связанные с ней мероприятия принесли определенные по­ложительные плоды, голодные годы ушли в прошлом. При­бавилось и работы, включая и физическую, к которой мы, а особенно я, не были вполне подготовлены, так как все еще не набрали сил. И тут Маруся покупает мне велосипед, а осенью частным порядком подержанное ружьишко. Цель од­на — больше двигаться, быстрее набирать силы. И то и дру­гое принесло ожидаемые результаты.

Здоровье укреплялось не по дням, а по часам, да еще и появилось подспорье в пище: мясо куропаток, уток, перепе­лов, зайцев и даже немного позже сайгачатина. Дичи в пос­левоенные годы было на Прикумье гораздо больше, чем сей­час. Не брезговали и воронами, галками, грачами и даже сороками, так как с мясом было трудно. Прямо из окна стреля­ла по сорокам-воронам и Маруся. Принести ей пару куропа­ток, да еще когда она однажды захворала, было для меня уже большой радостью.

IX.

Так во взаимных заботах мы как-то сближались психоло­гически, становились все ближе и ближе друг к другу в по­нимании и оценке общественных явлений и людей. К старо­сти мы стали понимать друг друга, как говорится, с полусло­ва, но все же не во всем. Однако расхождения во мнениях никогда не вызывали споров.

Надо подчеркнуть, что Маруся всегда заботилась обо мне больше, чем я о ней. Для нее это было органической необхо­димостью вне зависимости от конкретных обстоятельств. У меня же возникало то же самое по мере появления опреде­ленных конкретных проблем, если не считать не так частых подарков шоколадок, которые Маруся, бывало, и под подуш­ку себе клала, и цветов. В общем, я учился у Маруси быть похожим на настоящего мужа, что не всегда отвечало, к со­жалению, в полной мере душевному настрою жены.

В ноябре 1973 года я простудился в холодном автобусе по дороге из Ставрополя в Буденновск. Болезнь развивалась по­степенно и резко обострилась к утру на 14 января 1974 го­да, когда я, испытывая жар и жажду, выпил стакан молока из холодильника. Результатом этого стала двусторонняя пневмония.

Болезнь была настолько тяжелой, что после четырех ме­сяцев лечения дома и в краевой больнице в Ставрополе, я получил инвалидность второй группы сроком на один год. Правда, побывав сначала в Кисловодске, а затем в Ялте, я вернулся на работу, не пробыв на инвалидности и половины срока.

Но речь в другом. Не могу упрекать работников медици­ны, но спасла меня, вытащила из могилы, можно сказать, Маруся. Сколько поисков лекарств, сколько доставок врачей и лаборантов для взятия проб крови для анализов прямо на дом, сколько ухода вокруг постели, сколько поездок в Став­рополь во время моего пребывания в крайкомовской больни­це, сколько роздано книг из личной художественной библио­теки, сколько рассовано по карманам денег и врачам, и сест­рам, и шоферам нашего учреждения… Отвезла в Кисловодск, оставаясь там, пока не определили в палату, повезла в Ялту, где нашла квартиру и прожила со мною весь срок. Подняла на ноги в буквальном смысле слова.

Сама же, исхудав до предела, превратилась в маленького ребенка, жизнь в котором поддерживалась только силой ду­ха. К великому моему счастью, я спохватился вовремя, попро­сив первого секретаря нашего райкома КПСС П. Д. Поделякина отправить на курорт и Марусю, пока она не ослабела окончательно. П. Д. Поделякин пошел мне навстречу и организовал для Маруси путевку в Армению на тот же самый срок, который был мне назначен в Кисловодске.

Из Армении Маруся вернулась хорошо окрепшей. Тут, по­жалуй, уместным будет сказать, что хотя мы с Марусей ни­когда не состояли в партии, а я и в комсомоле даже не был, со стороны партийного руководства к нам всегда было хоро­шее, а то и очень хорошее отношение, и в районе и в крае, что, отчасти защищало нас обоих от завистников-недоброже­лателей, как бы мало их ни было, что надо иметь в виду в связи с одним обстоятельством, о котором будет сказано не­сколько позже.

В течение всего долгого времени моей болезни в 1974 го­ду Мария Федоровна со своими всего двумя сотрудниками-лаборантами не прерывала напряженной работы в лаборато­рии. А после того, как я в какой-то степени поправился, про­должила работы по подготовке анализов на содержание в зерне незаменимой аминокислоты — лизина, побывав с этой целью у одного из крупнейших специалистов этой области — ленинградского профессора Ермакова.

Все как будто бы обстояло очень хорошо. Но вот однаж­ды осенью 1975 года Маруся вернулась с утреннего наряда домой в стрессовом состоянии. Упав на постель, она просто­нала: «Освободи меня. Не могу я больше этого терпеть». Я не был еще тогда настолько здоровым, чтобы организовать ее защиту без ее на то просьбы. А оказалось, что на нее только что зашумело в три голоса при народе наше адмпартхозначальство за то, что она опоздала на наряд, замешкав со мною и забыв о предупреждении не опаздывать.

Вот так у нас учат нарушителей дисциплины. Если бы она попросила меня защитить ее, это не составляло никако­го труда — надо было просто позвонить в райком и оттуда бы потребовали извиниться перед Марией Федоровной. Но она не просила защиты, пошла в контору и уволилась «по собственному желанию». Работать ей в лаборатории не дали даже на общественных началах, а в соседнем учреждении от­казались ее принять на работу, заявив: «У вас муж ча­сто болеет». (По-видимому, подсказали для проявления соли­дарности. Был ли после этого хоть один случай, чтобы я бюл­летенил, не знаю).

X.

Итак, обидевшись, Мария Федоровна оставила созданную ею лабораторию, а потом, не посоветовавшись со мною и, как мне Кажется, обидевшись на меня, из-за того, что я не вме­шался в это дело, проработала два года на буровых вышках помощницей повара, хотя я ее от этого не отговаривал, ссы­лаясь, помимо всего прочего, на заключение опытного врача-офтальмолога.

Но Мария Федоровна явным образом кому-то доказыва­ла: могу, мол, работать и любой тяжелой работой не брез­гую. На третий год работать там ей уже не разрешили меди­ки, так как острота зрения у нее быстро ослабевала по при­чине, как было определено, глаукомы, хотя и без характер­ных для этой болезни признаков. Оставшись уже совсем без работы, Маруся привела в полный порядок наш цветничок, равного которому в те годы в поселке не было.

О том, что у Маруси ухудшается зрение, я заметил еще в начале 70-х годов, так как она начала обращаться к помо­щи лупы, казалось, без очевидной к тому надобности. Причиной ослабления, а затем и потери у нее зрения явился, по-видимому, сильный удар затылком о притолоку в дверях ва­гончика, в который она лихо запрыгнула на ходу. В глазах у нее потемнело сразу, и она обратилась за помощью к опыт­ному врачу, пилюльки которого сняли боль и вместе с этим и тревогу.

Но спустя какое-то время острота зрения стала падать, что от меня, как и любую свою болезнь или недомогание, Маруся скрывала, пока могла. Потом она несколько раз ложи­лась в больницу, была на консультации в Ставрополе, а в 1981 году в Москве в Институте им. Гельмгольца. Наконец, уже совсем ослепшую в конце зимы 1990 года я снова возил ее в Москву в Глаукомный центр, где ей при мне сказали, что у нее отмерли глазные нервы и что теперь ей ничем помочь нельзя.

Выйдя на улицу, Маруся сказала, что это ей уже раньше было известно и что она согласилась ехать со мною для то­го, чтобы я не переживал зря. Еще до этого она получила первую группу инвалидности по слепоте. Правда, месяца че­рез три было показано по ТВ, что в клинике С. Н. Федорова, куда Глаукомный центр нам обращаться настоятельно не со­ветовал, восстановили зрение человеку с неработавшим глаз­ным нервом (как бы отмершим) посредством подключения к нему дополнительного кровеносного сосуда для усиления пи­тания этого нерва.

Расстроившись, что не попытался пробиться к С. Н. Фе­дорову, я предложил Марусе съездить еще раз в Москву, на что она ответила отказом: «Хватит нам на двоих и двух твоих глаз». А дело в том, что в связи с катарактой мне в 1989 году были поставлены искусственные хрусталики и у меня восстановилось почти утраченное зрение, без чего мы оба остались бы слепыми.

Собственно говоря, Маруся отличала одним глазом тем­ноту от света, если тот был довольно ярким — электрическим или дневным в солнечный день, что давало ей возможность ориентироваться в доме и даже выбираться на улицу, не от­ходя, правда, от штакетника.

Эти остатки способности ощущать свет и отличная память о том, где что хранится, давали Марусе участвовать в домаш­ней работе и даже печь с моей помощью пирожки, что было ее едва ли не самым любимым занятием, напоминая может быть, ее лабораторную практику. Потеряв зрение, Мария Фе­доровна любила ходить со мною на базар, что мы делали обычно по пятницам, когда у меня был дополнительный не­рабочий день, а на базаре не было еще такой толкотни, как в субботу и в воскресенье, но был уже приличный подвоз и поднос продуктов.

Маруся обходила под ручку со мною все ряды и многие магазины, спрашивала, что и почем продается. Кое-что ню­хала и щупала. Мы всегда что-нибудь покупали, так как пенсии наши были в 1992—93 гг. более или менее прилич­ными, на наш взгляд, а копить или даже передерживать деньги дома было просто глупо из-за сильной инфляции. На базаре нас многие знали и симпатизировали слепой Марусе, выглядевшей всегда ухоженной, а по словам одной дамы, Маруся была «как куколка».

Случалось, Марусе на базаре дарили цветы, причем не только наши буденновские женщины. Выход на базар был для Маруси своеобразным праздником. Она старалась делить со мною базарную ношу, стремясь отобрать то, что было по­тяжелее, но часто меняла руку: все же было тяжело ей не­сти килограммов, скажем, шесть. Еще года два тому назад (в 1991 — начале 1992-го) она; бывало, поторапливала ме­ня, чтобы не опоздать на очередной автобус. «У меня, — говорила она, — сердце крепкое, я долго проживу».

Но однажды осенью 1992 года ей неожиданно стало пло­хо на улице по пути от базара к автобусу. Она попросила остановиться и присесть на лавочку, а я ей дал таблетку нит­роглицерина, после чего приступ почти сразу прошел. После этого случая я не давал ей нести с базара ничего, кроме са­мой малости, а после ее напоминания стал с нею ходить по­медленнее. Так и продолжалось до начала осени 1993 года, когда мы побывали с Марусей на базаре в последний раз. В нашем медпункте стали делать Марусе уколы сульфакамфокаина и давали таблетки нитрогранулонга для укрепления сердечной деятельности.

Помимо постепенной потери зрения, у Маруси в течение многих лет был еще один недуг — тяжелый стул. Поначалу дело обходилось таблетками экстракта сены, но, спустя, по­жалуй, целое десятилетие уже не помогали и двойные-трой­ные дозы этого лекарства. Пришлось применять более сильные средства и даже провериться у рентгенолога, который отвел самое страшное опасение в части состояния кишечни­ка.

Но потом запоры стали настолько сильными, что пришлось давать сернокислую магнезию и делать клизмы. Пропадал и аппетит. Впервые в жизни Маруся по чьему-то совету попро­сила достать для возбуждения аппетита кагор. Но и это по­могло не надолго.

Маруся заподозрила что-то другое. Она завела дружбу с женою одного бывшего нашего рабочего, которого операци­онным путем излечили от рака. Но эта женщина считала, по-видимому, что главную роль в выздоровлении сыграли на­стои трав, искусством изготовления и применения которых она овладела. Эта добрая женщина приходила к Марусе в мое отсутствие и приносила ей разные травы и настойки из них, что от меня отчасти скрывалось, т. е. не говорилось, зачем эти травы нужны, от чего должны помочь. Об этом я узнал позже, да и то отчасти в виде догадок.

В эти же недели Маруся сказала мне как-то: «Может быть, с другой тебе было бы лучше. Она помогала бы тебе защи­тить докторскую диссертацию», что мне показалось несколько странным. Но, возможно, за этой фразой пряталась другая мысль: «Вот я тебе теперь ничем помочь не могу».

По-видимому, Маруся так реагировала на появившееся у нее предчувствие близкой смерти. Когда это было, я точно не мог знать, так как она не хотела меня обеспокоивать и пу­гать преждевременно, но готовиться к смерти стала на свой лад — делать все то, что может облегчить мою жизнь, когда я останусь один, примеры чему я еще назову.

Но вот примерно в середине сентября она заговорила о своей предстоящей смерти серьезно. «Ты знаешь, — сказала она, — давай наделаем вина». «Зачем, — возразил я. — Что, мы двух бутылок вина не купим, если будет надо?». Но она ответила мне дословно так: «Ведь я в этом году помру, а ви­но сейчас дорогое. Где ты его достанешь, чтобы меня помя­нули селекционные девочки?».

Полагая, что вино может постоять и год, и два, я не стал возражать Марусе. Часть винограда на длинной и прочной лозе вдоль дорожки она собрала, как сумела, на ощупь сама. Остальное собрал я. Маруся перемыла виноград и перемолола его на мясорубке. Всю остальную растянувшуюся на полтора месяца технологию приготовления вина выполнил, как и надо было, я уже сам.

Спустя некоторое время после сбора и мойки винограда Маруся стала покашливать, ссылаясь в ответ на мои вопро­сы, что ей что-то в горло попало, запершило, мол, и скоро са­мо пройдет, как это у нее водилось обычно. Но поскольку кашель — не сильный-то в общем — никак не проходил, я измерил ей температуру. Оказалось 37,6 градуса, что для старого человека многовато.

Была пятница, время вечернее. Врача не вызовешь, а для «скорой» оснований нет. Стал давать эритромицин, а в поне­дельник вызвал участкового врача. Тот одобрил мое «лече­ние» и порекомендовал его продолжить и вызвать его пов­торно через два дня, так как у больной как бы не бронхит. Через два дня врач уточнил диагноз — плеврит.

Отвезли на следующий день в больницу, где еще на сле­дующий день, когда Маруся уже стонала от боли, откачали полтора литра плевральной жидкости. Марусе сразу стало легче, и она, воспряв духом, сказала мне тихо, но бодро: «Не горюй — мы еще поживем и поработаем вместе». Даже поела в охотку немного манной каши, похвалила ее и другую боль­ничную пищу, со слов однопалатниц, видится.

Это было 6-го ноября. Сказала, чтобы 7—8 не приходил, так как ей лучше стало, а в эти дни все равно кто-нибудь при­дет, мне же надо заняться накопившимися домашними дела­ми. 7-го ее посетила та женщина, что «подлечивала» ее трав­ками, но уже вечером того же дня мне позвонила одна ее однопалатница и сообщила, что Маруся просит меня прийти завтра пораньше, так как ей стало снова хуже.

Со дня ее помещения в больницу я носил ей лимоны, ку­риный бульон или уху, потом по просьбе — нарзан, кефир. Но все это оставалось почти нетронутым — не шло, так как начались позывы к рвоте.

Все чаще стала просить нитроглицерин и обезболивающие уколы. Но где болит, мне не говорила. 10 ноября ее посетил онколог, о чем ей не сказали, т. е. что за врач. Но предупре­дили; что на следующий день будут просвечивать желудок, для чего надо будет заглатывать электролампочку. Маруся сейчас же через ту же однопалатницу попросила меня по телефону, чтобы я ее забрал домой, так как заглотать лампоч­ку она не сможет, поскольку уже и ложки бульона не может проглотить, о чем она заявила и врачам.

Передвигаться Маруся уже не могла даже с посторонней помощью. Утром 11 ноября сам директор нашего филиала А.Н. Абалдов вместе со своим шофером Юрием Петренко на руках вынесли из больницы и на руках занесли Марусю в дом наш и уложили на кровать.

Дома Маруся прожила еще шесть дней. Тяжело дышала, часто просила поднять на подушках повыше, просила пона­чалу нарзан и довольно часто нитроглицерин. Сознания не теряла, но голос временами терял четкость, а потом снова креп.

Уколы сульфакамфокаина стали делать дважды: утром— фельдшер нашего медпункта, а на ночь — соседка, научный сот­рудник филиала Г. Д. Глебова. Потом стали делать и обезбо­ливающие уколы. 15 ноября Мария Федоровна, уже не пер­вый раз просившая спички, явным образом, чтобы отравить­ся, стонала от боли и говорила, что удавится. Просила вызвать врача на дом для откачки плевральной жидкости.

Начиная с вечера 15 ноября обезболивающие уколы ста­ли делать через четыре, максимум шесть часов: то фельдшер, то Г. Глебова, а ночью «скорая» из города. Продолжала Маруся просить то подать ей нарзана глоток, то нитроглице­рина таблетку, то ноги подогреть грелкой, то поднять повы­ше. И каждый раз: «Спасибо тебе».

А как-то, еще до начала почти сплошных болей, 15 — 16 ноября вдруг говорит тихо, будто стесняясь: «Ты прости меня, но я не могла жить без любви». И никакого упрека мне. А я-то заслужил его. Вот ведь бывает какая бессмертная лю­бовь.

Брать плевральную жидкость доктор приехал лишь часов в 12 семнадцатого числа. Простукал-прослушал и говорит, Что жидкости нет, брать нечего. Но Маруся стала жалобно просить: «Ну откачайте, пожалуйста, я вас очень прошу, по­жалуйста». Была еще, значит, последняя надежда. Доктор ввел насос для откачки, но жидкости не отказалось на самом деле. Доктор выписал пять рецептов, попросил Марусю, по моей уже просьбе, хоть немного кушать, а уезжая, сказал мне, что основная причина болезни рак желудка, а сердеч­ная и легочная недостаточность— последствия этого.

После ухода доктора Маруся вдруг как бы успокоилась, наверное, поняла окончательно, что болезнь не отвести даже временно. Часа через два после ухода доктора Маруся вдруг позвала меня твердым спокойным голосом: «Подойди, поси­ди со мной немного». Я переспросил: надо ли сначала выпол­нить ее предыдущее трехминутное распоряжение, на что по­лучил опять же спокойный утвердительный ответ.

Но не прошло и трех-четырех, может быть, даже двух ми­нут, как я услышал странный рокот, а вслед за ним звонкий вскрик. Это был последний звук, вырвавшийся из груди моей Маруси, теперь самого любимого в жизни человека, что я бы и сказал ей, если бы успел подойти к ней на минуту раньше.

Но, может быть, это и не получилось бы, так как Маруся как бы не вздремнула на минутку, ожидая меня. Когда я подбежал, лицо ее было совершенно спокойным, а гла­за закрытыми. И лишь спустя несколько секунд они стали открываться, и я, потерев немного ее в области сердца и по­дышав в рот, полез за медными монетами, чтобы закрыть глаза покойнице. Вместе с этим закончились самые сильные ее двухдневные мучения. «Я смерти не боюсь, — говорила она и мне, и медикам, — я боюсь физических мучений. Сделайте мне такой укол, чтобы я умерла».

Умерла моя Маруся 17 ноября 1993 года в 16 часов 15 ми­нут, не попрощавшись со мною, не сказав мне последнего слова и не услышав последнего слова от меня. Вот это и есть самое большое горе, о возможности которого я даже и не подозревал раньше.

Что она хотела сказать мне? Попросить, чтобы берегся? Или сообщить, что у нее рак желудка и чтобы я не мучил ее больше просьбами принимать пищу? Или напомнить о чем-то таком, что пригодится мне в моей одинокой жизни, а она еще не подготовила должным образом? А может, хотела вме­сте со мною пробежать мысленно часть нашего общего пу­ти? А может, хотела напомнить и вспомнить нашу зимнюю дорогу из Фрунзе на Киргизскую госселекстанцию в 1940 го­ду? И скажу еще раз: горе не в том, что я остался один, а в том, что не сказал перед смертью Марусе тех слов, которые были нужны в равной мере и ей и мне.

Хоронили Марию Федоровну достойно, со священником о. Михаилом из Бургун-Маджарского прихода, так как Ма­рия Федоровна, вымолив у Бога мое исцеление в 1974 году, как она считает, стала верующим человеком. У гроба и на поминальной тризне было очень много людей, в числе кото­рых представители районного и агропромовского руководст­ва. Организацию похорон взяло на себя руководство филиа­ла, отдела селекции и технологической лаборатории, а также сослуживцы Марии Федоровны в прошлом. Вина не покупа­ли — Марусино вино как раз доиграло к дню ее смерти. Его хватило и на день похорон, и на 40-й день.

Надгробный памятник заказал и привез нынешний заве­дующий отделом селекции Н. А. Морозов с помощью научно­го сотрудника П. И. Безгина — тоже соавтора сорта «прикумчанка».

А я вспоминаю факты и нахожу все новые доказательства того, что, готовясь заблаговременно к смерти, Маруся стара­лась всячески обустроить на будущее мою одинокую жизнь. Так, в последний свой в тайне от меня выход со двора она договорилась, чтобы мне продавали еженедельно в нужном количестве частное молоко, отдала переточить под магарыч все наши столовые ножи, что никогда не делалось раньше, заказала для меня большой комплект нижнего белья, что сейчас сделать не так-то просто, настояла на ремонте теле­визора и перегревающихся электророзеток, да и не только это. В последние недели, чуть что, говорила «спасибо» и «прости меня», на что я отвечал ей: «Что ты, Маруся! Это я должен тебя благодарить и просить прощения».

Конечно, от рака желудка я ее вроде бы уберечь не мог. А не следовало ли отговаривать ее от излишнего употребле­ния часто немытого винограда, на который нет-нет да и попадают почти наверняка канцерогенные выбросы Буденновского завода пластмасс, тут связь вполне могла иметь место. И не наносил ли я ущерба ее и так-то не очень креп­кой нервной системе своими пустяковыми обидами за ее пусть и странноватыми по отношению ко мне заботами как о ребенке, о чем сам потом жалел? Как часто мы все позволяем себе вступать в споры с дорогими нам людьми без серьезных к тому причин. Не приближаем ли мы тем самым день расста­вания с ними?

Понимаешь все это и становишься мудрым тогда лишь, когда эту мудрость уже не приложишь к делу, потому что поздно. Да, наверное, такие мудрые выводы и советы мало по­лезны и для молодых людей, потому что они не готовы осоз­нать, как велико может быть горе человека, ощутившего до­лю своей вины за не осуществившуюся полностью мечту о сча­стье у другого достойного человека, порою мужественного и беззащитного одновременно, как это и получилось у нас с Марией Федоровной.

Глеб Иоанникиевич Петров

Комментарии

Оставить комментарий

Вы должны войти, чтобы оставить комментарий.