Г.И. Петров. «Как это было. О нашем прошлом без ретуши» | Будённовск.орг

Г.И. Петров. «Как это было. О нашем прошлом без ретуши»

Дата: 18.08.2013 | Время: 16:11
Рубрики: Прямая речь | Комментировать

Как это было. О нашем прошлом без ретушиBUDENNOVSK.ORG  Год назад, когда пришла весть о смерти Глеба Иоанникиевича Петрова,  мы уже публиковали в память о выдающемся русском учёном, нашем земляке,  одну из его книг : «Вехи. Прикумский селекционер и технолог Мария Фёдоровна Косых (жизнь и труды)». Глеб Иоанникиевич посвятил её памяти своей безвременно ушедшей супруге Марии Фёдоровне (Марусе), самого любимого в его жизни человека. Небольшим тиражом эта книга была издана в Будённовске в 1994 году.

Сегодня, год спустя, вновь вспоминая Глеба Иоанникиевича, мы решили опубликовать ещё одну его книгу: «Как это было. О нашем прошлом без ретуши». Она вышла в свет в городе Будённовске в 2001 году, тиражом 500 экземпляров. Надеемся, что популяризация трудов Глеба Иоанникиевича внесёт свою лепту в дело сохранения светлой Памяти о нём.

Как это было. О нашем прошлом без ретуши

От автора

Автор предлагаемых вниманию читателя рассказов не имеет никаких иллюзий в отношении их художественной ценности. Больше того, он и не старался выйти за пределы круга довольно сухой информации о том, КАК ЭТО БЫЛО во времена теперь уже далекого прошлого, стремясь не столько к художественности, сколько к достоверности описываемого, следуя, в общем-то непреднамеренно, собственной манере профессионального ученого-агробиолога, на счету у которого до 300 публикаций разного объема: от газетных статей до монографий.

Автор прекрасно понимает, что почти все рассказы сборника уже в силу своей тематики могут, пожалуй, представлять интерес, главным образом, для читателей пожилого возраста, а также для лиц, интересующихся социально-бытовыми реалиями 20…40-ых гг. прошлого века, в том числе и в жизни русскоязычной диаспоры в советских республиках Средней Азии.

Сборник посвящается памяти моего отца, ставропольского православного священника Иоанннкия Васильевича Петрова, примеру жизни которого автор стремился следовать в меру своих сил.

Долги надо возвращать (это началось под Пасху)

У всех стариков есть неоплаченные долги перед родственниками и близкими и даже незнакомыми людьми. Не избежал таких долгов и я. Часть из них уже не вернешь: время упущено и возвращать некому.

Хотя, как сказать?

Возможно остались на нашей грешной земле какие-то родственники тех людей, которым мы все еще должны, а возможно остались такие долги, которые можно и нужно вручить не обязательно взаимодавцу или его родственнику, а хотя бы и совсем как бы посторонним людям, т.е. не близким и не знакомым даже тех, кто выручил нас в трудную минуту.

Вот об одном давнишнем событии, которое явилось поводом к таким размышлениям, я и собирался рассказать своим землякам — ставропольцам уже в течение многих-многих лет. Да никак не взялся за это дело вплоть до сегодняшнего дня. А надо поторапливаться, пока совсем не ушло время уже по другой, естественной для всех нас, причине.

* * *

А было так… Заканчивался Великий пост 1922 года. Начисто доедены уже наши последние «продовольственные запасы» — квашенная капуста с ослизнившимися крупно нарезанными кусками лука, к которому и доныне у меня не лежит душа. Иногда, правда, откуда-то появляются обломки черного подсолнечного жмыха, какие-то корочки или сметки мучки приносит папа, и редко-редко удается обменять через кого-то на домашние вещи кусок хлеба казенной выпечки. Хлеб этот мама делит на равные доли размером примерно в два-три пальца взрослого человека всем присутствующим при этом своим четырем сыновьям. Младшим из них был ваш покорный слуга — мальчик семи лет по имени Глеб. Старшему, Сергею, было 16, второму Олегу, шел 14-ый год, а следующему за ним, Игорю, только что исполнилось 10.

До сих пор помню напряженные, голодные глаза Олега в моменты редкого у нас в те времена распределения мамой «хлебного пайка». Раза два, от силы три, но не больше того, проникаясь жалостью к любимому брату, — кстати, очень много сделавшему впоследствии для спасения родителей и меня в очередной голод 1933 года, я оставлял ему малюсенький кусочек хлеба от своей порции, заявляя, что уже наелся.

Итак… Заканчивались зима и Великий пост 1922 года. Под вечер Страстной субботы мама сказала нам, что спать мы ляжем в этот день пораньше, а завтра, в первый день Пасхи, вставать не будем, потому что нам не только разговляться, но и вообще есть нечего совершенно.

* * *

А когда уже стало смеркаться, к нам во двор заглянул человек высокого роста, назвавшийся Манукяном. Потом он вместе с мамой зашел в наш (дедушкин — бабушкин, точнее говоря), дом, что по Приютскому переулку № 3 и вскоре вышел во двор и удалился. Как оказалось, он принес нам два фунта белой муки, несколько яиц, немного сахару и даже сливочного масла и творога, т.е. понемногу всего того, что нужно было иметь, чтобы встретить Пасху, и что действительно у нас бывало, пусть и не в изобилии, до 1920-го года. Но и принесенное Манукяном было для нас чуть ли не великим Даром с небес.

Манукян объяснил маме, что принесенные им мука и сахар взяты со склада благотворительной американской организации АРА. Это по источникам финансирования религиозная (квакерская, кажется) организация, спасавшая тогда десятки тысяч голодающих Поволжья, имела распределительную точку (или точки) и в Ставрополе. На одной из таких точек Манукян работал от городской администрации то ли кладовщиком, то ли развесчиком.

Ара присылала продукты для голодающего населения Советской России без ориентации на те или иные социальные группы. У нас, же, само собою разумеется, продукция эта предназначалась лишь для бедствующих из числа трудящихся, а не для поповских детей, кем были мы. Так что тут Манукян, Возможно, и рисковал местом работы, включив нас в реестр нуждающихся в помощи.

До этого и после этого мы о Манукяне ничего не слышали. Почему он принес нам продукты, для меня, по крайней мере, было загадкой. А папа может быть и знал, да у нас не принято было подобное рассказывать детям из оправданной предосторожности. Много позже, когда я стал уже взрослым, у меня возникло предположение, что, возможно, Манукяна попросил принести нам продукты священник армянской церкви, услышавший о нашем бедственном положении. В армянской диаспоре Ставрополя, как и повсеместно у армян, рассуждал я про себя, более прочны, чем у нас, русских, обычаи взаимопомощи и согласия в общественных делах. Да и духовенство сохраняло у них более высокий авторитет по крайней мере среди лиц старшего возраста. А откуда бы иначе, если не по просьбе армянского священника, Манукяну могла прийти в голову мысль помочь семье незнакомого ему лично православного священника?

Так или иначе, но в первый день Пасхи 1922 года у нас был и маленький испеченный мамой ночью кулич, и крашенные яйца. Разговелись, в общем, хотя и скудно, впроголодь, но как положено по старому обычаю. А сам «голодный пост» после Великого поста на этом, конечно, не закончился.

* * *

Голодали мы до лета. Но с приходом тепла и появлением всякой зелени на огороде, стало легче. А к концу весны пошли разговоры о том, что хлеба на полях сулят хороший урожай. Так и получилось на самом деле. Уродило и на полях, оставшихся без хозяев-пахарей, и даже там, где и не сеяли, и не убирали практически погибший в 1921 году от засухи урожай, оставивший, однако, скудную падалицу, превратившуюся затем в приличную ниву. Случай, надо сказать, не исключительный: вслед за засухой и голодной порою мне пришлось наблюдать подобное в 1934 году в Средней Азии, куда нас одного за другим занесла в 20-30-х годах то ли злодейка, то ли спасительница судьба.

И вот среди лета один крестьянин, житель Нового Форштата и папин прихожанин, привез нам два пуда муки-сеянки. Папы в тот момент дома не было и муку приняла мама, удивившаяся такому необычно щедрому подарку и еще больше того, когда привезший муку сказал: «Цэ ни подарунок батюшке, а визврат долга». С тем и уехал.

По возвращении папы вечером из церкви он по просьбе мамы рассказал в нашем присутствии, с чего это началось. А началось с того, что когда он обходил свой приход с молитвою перед Пасхой, стоявшая у дверей одной хаты девочка примерно моих лет не открыла папе дверь, сказав, что родителей дома «нэма». Но наш папа ответил ей, что все равно надо зайти в хату, чтобы прочитать молитву. Сказал и вошел.

Но когда он стал читать молитву, из-под кровати вылез хозяин и начал извиняться, что не пригласил папу зайти, потому что дать ему что-либо за «трэбу ничего», и что они сами второй день в рот крошки не клали. Закончив чтение молитвы, папа отдал девочке все полученные за день подношения в виде корочек хлеба, и поплелся домой. Имени этой девочки и ее отца, подарившего нам через несколько месяцев два пуда муки-сеянки, я не запомнил, к сожалению.

Надо сказать, что прихожане Варваринской церкви, настоятелем которой в те годы был папа, его очень любили и отчасти может быть потому, что он, как и все в нашей семье, не делили людей на сорта по их достатку или чину, а еще, пожалуй, за его способность органически переходить, когда это нужно, с русского языка на полтавский диалект украинского, и наоборот, поскольку он был в полной мере двуязычным. Выходцы из Украины, заселявшие тогда на Новом Форштате целые улицы, в спорах с переселенцами из центральной России единодушно утверждали, что их «пип из хохлив». И на самом деле: наша бабушка по отцовской линии выла родом из-под Полтавы, а дедушка — мещанином из города Орла. Жил папа в украинском окружении, а обучался 14 лет на русском языке.

Вот такая завязка у этой истории с подарком нам двух пудов муки-сеянки.

А в ту Страстную субботу 1922 года папа ничего не принес своей голодной семье, жившей подаяниями прихожан. Но еще до его возвращения домой продукты к Пасхе принес нам незнакомец Манукян.

Со временем, особенно в зрелом возрасте и к старости, я нет-нет да и помогу чем-либо то одному, то другому из числа нуждающихся, которых у нас всегда бывает немало. И вот, когда мне приходится помочь кому-то, случается и мукой, я говорю, в ответ на благодарность получающего помощь, что она, помощь т.е., от Манукяна, которому я тем самым возвращаю свой долг, рассчитывая, что получающий что-либо от меня сегодня, со временем поступит также. Вот и продолжается доброе дело, начатое Манукяном 77 лет тому назад. Спасибо ему великое.

А еще я думаю вот о чем. Не остались ли в Ставрополе у Манукяна какие-либо родственники, которым будет приятно узнать, что их деда или прадеда все еще кто-то помнит.

1999г.

Рассказ опубликован впервые в газете «Ставропольская правда»

29.04.2000г. (№ 93)

Помнит ли кто-нибудь их до сих пор?

 I

Я хочу рассказать кое-что из запомнившегося мне с середины 20-х годов о священниках трех ближайших к Ставрополю сел: Михайловки*, Надежды и Старомарьевки.

___________

* Михайловка впоследствии была переименована в Шпаковское в честь одного красноармейского командира Шпака, а сейчас это город Михайловск.

Меня несколько огорчает, что на протяжении многих послереволюционных десятилетий в нашей отечественной литературе не появлялись сколько-нибудь значительные произведения на темы из жизни русского духовенства -обширного и очень значительного в быту селян и горожан сословия по крайней мере до конца 20-х годов уходящего ныне века. Собственно этого не могло и быть по идеологическим и цензурным причинам. Но, как я могу судить на основании хотя бы той информации, которую черпаю со страниц «Литературной газеты», такая тематика остается невостребованной как нынешними писателями, так, пожалуй, и читателями.

В чем же здесь причина?

По-видимому, не только в том, что в результате крушения экономических и идейных основ старого уклада основательно разорвалась связь с прошлым вообще, которое по этому во многих отношениях стало мало понятным, а отсюда и не очень интересным для нынешнего поколения, но и в том еще, что в череде репрессий 20-х и 30-х годов само русское духовенство было в основной массе вырвано из своей естественной среды и рассеяно по дальним углам огромной страны в отрыве, как правило, от своих детей, а в значительной части уничтожено в застенках и «лагерях особого назначения». Так что почти не осталось свидетелей жизни и быта русского духовенства до периода разгрома нэпа и коллективизации, когда оно еще реально влияло на мораль и быт в общем-то значительной части населения. Ведь сейчас не так-то и просто найти пребывающих в добром здравии даже сыновей и дочерей тех [фрагмент утерян]…

[фрагмент утерян] …о чем теперь-то можно говорить совершенно спокойно, т.е. не оглядываясь по сторонам.

Как и в любом большом деле, и на Ставрополье, и на Кубани у папы были несгибаемые единомышленники-активисты, многим рискующие по той причине, что в 20-х годах, в преддверии планируемой коллективизации, власти, и в первую очередь ЧК, стремились, по-видимому, «очистить» общество прежде всего от авторитетных священников-тихоновцев, многие из которых часто обращались к папе за советами. Помню, например, что как-то к папе с этой целью приезжали из Краснодара протоиереи Пурлевский и Маков, а затем, спустя какое-то время, сын Макова Вася, сильно хромающий на правую ногу из-за врожденного дефекта.

В связи со всем только что изложенным считаю необходимым заметить в самой категоричной форме, что, не будучи сторонниками «безбожной власти», ставропольское духовенство не было нисколько втянутым в политическую борьбу. Иначе были бы судебные процессы. А их ведь не было вплоть до указа 1930 года о запрещении иметь у себя серебряную мелочь, когда, ничего не знавших об Указе*, священников в массе похватала милиция в тот же день на выходе их из церквей после завершения воскресной службы. Но к этому времени священников-тихоновцев на свободе уже почти не осталось и под аресты и скоропалительные суды попали до этого более или менее щадимые властями обновленцы.

___________

* Указ был объявлен по радио в восемь часов утра. когда в церквах шла служба.

 III

Среди активистов-тихоновцев были, в частности, и священники трех уже упомянутых ближайших к Ставрополю сел: отец Михаил Голов из Михайловки, отец Иван Коннов из Надежды и отец Андрей Гартинский из Старомарьевки.

Все эти три священника, — выпускники, кстати, Ставропольской духовной семинарии, где примерно в те же годы учился и мой отец, — были между собою большими друзьями. И мало того, о. Иван и о. Андрей были к тому же свояками, что я знаю совершенно точно, так как они как-то раз приезжали к нам в гости в Ставрополь с ночевкой со своими матушками, и было более чем очевидно, что последние — родные сестры. Был ли и отец Михаил тоже свояком о. Ивана и о. Андрея, утверждать не стану и говорю с некоторым сомнением, что был, кажется. Супругу о. Михаила я не видел ни разу.

Из этих трех священников самой оригинальной личностью был отец Михаил. Будучи, возможно, не очень осторожным на язык в проповедях с церковного амвона, он первым попал в административную ссылку в Коми а. о., как бы еще не в 1923 году, откуда, спустя примерно год, бежал домой, не скрываясь здесь от властей. Надо заметить, что в те времена — 1923…28 годы, примерно, — священников ссылали, как правило, в административном порядке, т.е. без суда, на три года в северо-­восточные довольно глухие районы европейской части страны или в Наримский край (северная часть Томской области), куда и в царское время ссылали неопасных политических противников режима. Жили там такие «социально опасные» административно ссыльные, на квартирах у местных жителей, не имея никакой материальной поддержки от властей (в отличие от дореволюционного времени) и лишь одну по отношению к ним обязанность — являться дважды в месяц в назначенные дни в милицию или комендатура для регистрации. Это мне точно известно со слов моего отца, который тоже побывал в административной ссылке в Сибири.

Вообще же то было время наибольшей гуманности и относительной законности в СССР за все годы Советской власти, по крайней мере до 70-80-х годов. Сообщу для подтверждения сказанного, что, например, прежде чем этапировать моего отца в ссылку осенью 1927 года он был освидетельствован в тюрьме целым консилиумом врачей на предмет заключения о возможности или невозможности отправлять его в ссылку по состоянию здоровья. У меня уже давно сложилось мнение, что разгул, скажем обобщенно, ежовщины был невозможен до тех пор, пока не была ликвидирована оппозиция в самом руководстве партии и государства. Да и задачи нэпа не совмещались с практикой тотального преследования инакомыслия. По крайней мере, мне так кажется.

Но вернемся к отцу Михаилу.

После того, как он самовольно вернулся из ссылки, ему удалось пробыть дома довольно продолжительное время и даже ухитриться исполнять церковную службу в своем селе.

В город (в Ставрополь т.е.) о. Михаил обычно ходил пешком, что меня, мальчишку примерно десяти лет, очень удивляло. Но, по-видимому, в отличие от многих других сельских священников у отца Михаила не было собственного транспорта. Был он худощав и довольно высокого роста, ходил легко и быстро, чуть-чуть наклонив голову вперед и ритмично размахивая руками. В своих пешеходных путешествиях рясы не надевал, оставаясь по-домашнему в подряснике, что тоже выделяло его по внешности из общей массы священников.

В одном из посещений города он заходил к нам домой, и я был невольным слушателем рассказа отца Михаила о его пребывании в ссылке. Мне запомнились — намертво, так сказать, — странноватые для моего уха наименования нескольких населенных пунктов, в которых побывал о. Михаил и ссылке на Печоре. Это — Усть-Вымя, Усть-Цильма, Усть-Сысольск. Взявшись за изложение этого рассказа на бумаге, я по прошествии 75, примерно, лет впервые навел справки в БСЭ об этих населенных пунктах. Оказалось, что действительно в Коми есть сейчас районные центры Усть-Вымь и Усть-Цильма, расположенные друг от друга на расстоянии сотен км, первый на юге, а второй на севере республики. А нынешняя столица Коми — Сыктывкар называлась в 20-х годах Усть-Сысельском. Мораль здесь такова: о. Михаилу, как впоследствии и моему папе, время от времени предписывалось перемещаться из одного села в другое: не обзаводись, мол, кругом сочувствующих. И гоняли с места на место на большие расстояния. Но в общем со стороны властей хамства не было, между прочим, и в ГПУ на допросах, и в тюрьмах, и в ссылке, за очень редким исключением. Да и то можно было давать корректный отпор, угрожая послать телеграмму с жалобой М.И. Калинину, например, как это сделал однажды папа в ставропольской тюрьме в ответ на распоряжение нового начальника остричь всех священников наголо. Физические воздействия, по словам папы, применялись тогда только по отношению к бандитам, т.е. зеленым партизанам, но не к обычным уголовникам, и тем более не к кому-либо еще. Крики избиваемых в подвалах ГПУ «бандитов» слышны были порою в камерах на «жилых» этажах. Выбивали, по-видимому, имена соучастников и адреса явок. Но, надо сказать, зеленые тоже не шутили, не оставляя в живых ни милиционеров, ни чекистов, попади они им в руки.

Еще я запомнил из рассказа о. Михаила, что там, где он отбывал ссылку, варили соль, что тоже, как я сейчас выяснил, соответствовало прошлому этих мест. Потом-то там получили развитие и нефтяная, и газовая, и металлургическая промышленность.

Спустя какое-то время о. Михаила отправили, как все и ожидали, снова в ссылку, а о его дальнейшей судьбе мне лично ничего не известно, по крайней мере достоверно.

IV

Друзей-свояков и соседей по месту жительства и службы -о. Ивана из Надежды и, особенно, о. Андрея из Старомарьевки, я видел чаще, чем о. Михаила.

О. Андрей был довольно крупным, слегка полноватым и приветливым мужчиной с густой бородой с проседью. Он был не чужд шутке в обращении с нами — ребятами 10… 15 -летнего возраста. Посещая Ставрополь, одет был в светло-коричневую, как бы не шелковую, рясу приятной свежести, т.е. выходную, надо полагать. Его супруга, имени которой я не помню, тоже была не малого росточка, не худощавая и добродушная. Одевалась она в светлое, и не без некоторой претензии на светскость покроя, платье.

О. Иван и его супруга были более тщедушной комплекции и казались чем-то озабоченными, если слегка как бы не встревоженными даже у нас в гостях. Одевались они скромнее четы Гартинских — во все черное или темное, во всяком случае. У матушки туго застегнутое под подбородком тоже черное (или темно-синее) платье с густым рядом мелких пуговичек-шариков. По крайней мере я их всех такими запомнил вполне четко, по-видимому, в силу бросавшейся в глаза контрастности этих двух пар.

Из их разговоров с моими родителями у нас в гостях я ничего не помню. Видится был обычный рутинный разговор на темы семейного характера, не представлявший для меня никакого интереса. А ведь в отрочестве и тем более в раннем детстве запоминается на всю жизнь только то, что поражает своей необычностью.

Как раз с такими в некотором роде необычностями мне пришлось столкнуться попозже, когда я с папой побывал у о. Андрея в Старомарьевке, как бы не в начале лета 1924 года. Вот не помню, как мы туда добирались и как возвращались обратно. Пешком-то едва ли смогли б пропутешествовать — ведь круглым счетом это 40 верст пути. Но ни лошадей, ни подводы в памяти моей на этот раз не осталось, хотя в поездке в село Московское как бы не в том же году, если не в предыдущем — 1923, я как раз очень четко запомнил именно лошадь. Но в тот раз лошадь упрямилась и брыкалась и бывший за кучера молодой мужчина бил ее кнутовищем по морде, что произвело на меня очень сильное тяжелое впечатление, а потому, надо полагать, запомнилась прочно вместе с лошадью и окружавшая нас обстановка: дорога на подъеме и степь по ее сторонам.

А вот что мне запомнилось из показанного и рассказанного о. Андреем в тот раз. Немало, между прочим, хотя помню отрывочно, а потому так и рассказываю.

Вот мы стоим у церковной ограды. Ограда каменная, довольно высокая, но главное с бойницами по всему периметру.

О. Андрей рассказывает, что село поначалу было станицей, порою подвергавшейся нападению черкесов. Церковная ограда служила крепостью, а колокольня — дозорной башней. При приближении крупных отрядов черкесов женщины и дети укрывались в церкви, а казаки с оружием в руках занимали позиции внутри церковной ограды. По словам о. Андрея, старики все еще помнят, как в те опасные времена даже не полевые работы выезжали с ружьями и сразу располагали на удобных местах вкруговую оглоблями внутрь брички всех работающих поблизости друг от друга казаков, имея в виду использовать эту конструкцию в качестве оборонительного приспособления на случай налета черкесской конницы.

Могли ли на самом деле помнить это в середине 20-х годов XX века даже самые старые жители Старомарьевки, если последние набеги черкесов на населенные пункты вблизи Ставрополя имели место на стыке 40-х — 50-х годов предыдущего столетия, т.е. за 70 с лишним лет до рассказа нам об этом о. Андрея? Но ведь о. Андрей мог слышать об этих событиях еще в молодости — в самом начале XX века, когда временной разрыв между нападениями на Старомарьевку черкесов и рассказами о них составлял всего лишь каких-то полсотни лет или чуть больше того, что для столь значительных в жизни станицы или села событий — уже не срок. Вот, к слову сказать, я-то помню рассказ о. Андрея семидесятипятилетней давности. А помню потому, что для меня все это было очень интересным, поскольку я к тому времени прочитал имевшуюся в папиной библиотеке солидную книгу: «История покорения Кавказа», многое из содержания которой сохранилось у меня в памяти и по сей день. А рассказ о. Андрея был как бы дополнением к изложенному в этой книге.

В тот же день о. Андрей показал папе передвижную паровую машину — локомобиль, принадлежавшую крестьянскому самодеятельному кооперативу и использовавшуюся им с успехом при молотьбе хлеба. Особое достоинство локомобиля состоит в том, что источником энергии для него служит солома того самого хлеба, который обмолачивался. Это поясняли папе при осмотре машины как бы не по-городскому одетые мужчины. Возможно это были механики или кооператоры-активисты.

Тут уместно заметить, что под Ставрополем в середине 20-х  годов   молотьба  хлеба  на  принадлежащих сельскохозяйственным кооперативам, а возможно и частникам, сложных молотилках, приводимых в действие локомобилями, была распространена довольно широко. Молотили крестьянский хлеб с подвоза с оплатой какой-то долей намолоченного зерна. Помню четко, что как бы не в 1925 году, возвращаясь ночью со старшими братьями с Сенгилеевского озера, я насчитал на пространстве от выхода из впадины р. Грушевки и почти до прохода между Казенным и Кругленьким лесами восемь таких молотильных токов, освещенных огнем сжигаемой в топках локомобилей соломы. Гул от работающих на этих токах машин сопровождал нас на всем протяжении нашего пути в город. И что-то не помню разговоров о том, что такой молотьбе сопутствовали пожары, хотя этого полностью исключить, конечно, было нельзя.

Крестьянские кооперативы по совместному владению и эксплуатации дорогостоящей и сложной техники организовывались в те годы не только в Старомарьевке. Как мне рассказывала в 1930 году моя родная тетя Александра Дмитриевна, бывшая замужем за священником из села Московского Михаилом Николаевичем Барыкиным, большим, между прочим, общественником, в Московском было несколько кооперативов такого рода, которые впоследствии были объявлены кулацкими, а их имущество передано организуемым колхозам. Не утверждаю категорически, но, как мне помнится, у одного или нескольких крестьянских кооперативов в селе Московском были даже тракторы.

V

О. Иван и о. Андрей пользовались среди своих односельчан большим авторитетом и тем самым могли явиться помехой властям во время проведения коллективизации, поскольку они, естественно, не одобрили бы прежде всего раскулачивания. Поэтому духовенство действительно являлось с точки зрения властей социально опасным элементом, подлежащим изоляции без особого шума, т.е. без громких процессов, организация которых в те годы еще не была поставлена на поток.

О. Иван и о. Андрей были высланы без суда летом 1928 года, когда моя мама как раз собиралась ехать с младшей дочерью в Сибирь к папе, отбывавшему уже второй — вместе с зачетом предварительной отсидки — год своего срока, растянувшегося потом на семь лет вместо назначенных трех.

Как рассказывали посетившие маму в те дни «околоцерковные» женщины, в день погрузки о. Ивана и о. Андрея в этапный вагон к вокзалу Ставрополя съехались крестьяне из Надежды и Старомарьевки на десятках подвод, чтобы проводить своих духовников в дальний путь. Взявшись крепко за руки, мужики, якобы, пытались приблизиться к отбывающему от перрона составу, но были оттеснены охраной без каких-либо эксцессов. Такое, вообще-то говоря, могло иметь место, но я как-то сразу не был уверен в точности этих сообщений. Мне было тогда уже 13 лет, и я, будучи, так сказать, достаточно просвещенным в методах работы ГПУ и милиции при возникновении беспорядков, полагал, что если бы рассказанное женщинами имели место на самом деле, то без арестов мужиков-активистов не обошлось бы. А там, кто его знает. Аресты можно было и отложить ненадолго.

VI

Какой была дальнейшая судьба этих свояков-священников мне доподлинно неизвестно, так как с отъездом мамы у меня была потеряна связь с церковными активистами, а в 1931 году я и сам вообще покинул Ставрополь, как мне думалось, навсегда и вернулся на родину лишь в 1945 году.

Но вот, побывав, как бы не в начале 80-х годов, по делам службы в Шпаковском, в СНИИСХ, я на обратной дороге оказался в пригородном автобусе рядом с одним старожилом-михайловцем, оказавшимся церковным активистом. Узнав об этом, я сразу же поинтересовался, не знает ли он чего-либо о судьбе о. Михаила. Оказалось, что он хорошо помнит всех трех священников, о которых я сейчас рассказываю. По словам этого старика, в молодости во времена церковного раскола на тихоновцев и живоцерковников он однажды возил о. Михаила в Старомарьевку, где о. Михаил, о. Иван и о. Андрей совещались о том, какую позицию они должны занять в связи с расколом. И решили твердо оставаться верными патриаршему направлению. В этой части моему спутнику можно верить полностью, так как он первый, а не я, назвал все три имени этих близких друг другу священников. Из-за недоброжелательных, косых и слегка ехидных взглядов и даже реплик некоторых из числа ехавших с нами пассажиров автобуса я не стал более углубляться в расспросы, но все же спросил главное — что он знает о судьбе этих священников. «Они всех их там уничтожили» — сказал он. В точности этой информации, я, откровенно говоря, сомневаюсь. Но все может быть. Мне, вот, надо было бы еще в 1945 году, как только я вернулся из Средней Азии в Ставрополь, навести на этот счет справки, хотя бы в церковных кругах. Это тем более было возможным, что я посетил возглавлявшего тогда Ставропольскую епархию архиепископа Антония, имея в виду сообщить своему отцу о положении дел в церковных кругах Ставрополя после окончания войны. К тому же в то время еще живы били люди, хорошо помнившие своих односельчан, оставивших после себя добрый след, особенно из числа учителей, врачей и священников, а изредка даже и сельских старост и станичных атаманов. Кстати, отца моего, помнили в 40-х — 50-х годах сотни ставропольцев. Могли сохраниться родственники и даже дети кого-либо из сельских священников, хотя лично я не помню о таковых ничего, что несколько странно: локомобиль помню, а были ли у о. Ивана и о. Андрея дети, мои, в общем-то, сверстники, наотрез не помню.

А помнит кто еще и теперь этих трех сельских священников, ушедших во второй половине 20-х годов в ссылку без конкретных проступков перед законом и без суда? Может быть хоть по рассказам своих бабушек и дедушек? А?

Церковь в Михайловке построили новую еще при М.С. Горбачеве взамен разрушенной в 30-х годах. Построят или уже построили и в других селах. Но кроме этого надо бы было попытаться что-то сделать для того, чтобы восстановить память о тех, кто служил в них до 30-х годов.

И еще вот что. Как-то во времена ВОВ, когда Сталин, приняв у себя руководителей РПЦ во главе с митрополитом Сергием, одобрил их патриотические призывы встать всем миром на защиту Родины от немецких агрессоров, несколько офицеров Гармского облвоенкомата* высказались в том смысле, что и коллективизацию надо было бы проводить вместе с попами. Получилось бы, мол, лучше. Коллективизацию-то вместе с духовенством проводить было невозможно, а вот производственную кооперацию — вполне. И о. Андрей Гартинский из Старомарьевки, и о. Михаил Барыкин из Московского, как видно уже из рассказа, сельскохозяйственную производственную кооперацию одобряли.

___________

* Во время ВОВ в состав Таджикистана входила Гармская область, в которой я работал главным агрономом облЗО и куда «перетащил» папу к концу его жизни.

* * *

Допускаю, что в мой рассказ вкрались те или иные неточности, поскольку речь здесь идет о событиях 65… 75-летней давности, описанных лишь по памяти.

2000 г.

Не ищите окольных путей (притча о трех священнослужителях)

На исходе мирного времени, т.е. до 1914 года*, жили-были три приятеля-священника, обучавшиеся в самом начале нынешнего (XX) века в Ставропольской духовной семинарии. Один из них, Михаил Николаевич Барыкин, был настоятелем церкви довольно большого села Московского, что в 30 верстах на северо-запад от Ставрополя. Другой, Иван Платонович Максимов, служил в богатой станице Казанской, отстоящей примерно в 18 верстах от станции Кавказской в направлении на Екатеринодар. А третий, мой отец Иоанникий Васильевич Петров, к тому времени закончивший Казанскую духовную академию, служил в консистории при архиепископе Ставропольском и Кавказском Агафадоре в г. Ставрополе — на — Кавказе. К тому же Михаил Николаевич Барыкин и Иоанникий Васильевич Петров были свояками, а их жены, Александра и Елена, — дочерьми преподавателя Ставропольской духовной семинарии, магистра богословия и автора двух довольно известных трудов Дмитрия Петровича Афанасьева.

___________

* В недалеком еще прошлом порою попадались старики, которые отличали довоенное время, т.е. до 1941 года, от мирного времени, т.е. до 1914.

Так и жили бы тихо — мирно эти три священника, выполняя в соответствии с заведенным порядком не так-то простые и для своего времени нужные обществу церковные, а в меру сил и общественные обязанности. Растили бы и воспитывали, вместе с матушками, оравы своей детворы и продолжали бы ездить друг к другу в гости на разные семейные торжества.

II

Но так не получилось. В 1914 году началась изнурительная война с немцами, потянувшая за собой революцию, а вместе с революцией и ее неизбежную спутницу — гражданскую войну, оказавшуюся наиболее продолжительной и жестокой на Северном Кавказе.

Всеобщее идеологическое брожение в обществе охватило и часть духовенства. От основного ядра Русской православной церкви, возглавляемого недавно избранным Поместным архиерейским собором патриархом Тихоном, откололось несколько «вольнодумных» течений, включая и наиболее многочисленное из них — так называемое обновленчество (живая церковь, по-иному). Лидеры обновленчества заявляли, якобы, в декларативной форме, что основой церкви должна отныне являться социальная революция. К этому движению примкнуло довольно большое число священников из числа периферийного нетитулованного духовенства вместе со своей паствой. Этому, наряду с причинами внутреннего характера, в немалой степени способствовала поддержка обновленцев в их борьбе с тихоновцами со стороны властей всех уровней и почти полное — до поры до времени — прекращение их преследования органами ЧК.

В этой обстановке, — да еще и с учетом недавних массовых расстрелов священнослужителей во время изъятия церковных ценностей для использования их, как пропагандистски утверждалось, на нужды борьбы с голодом, — перед каждым священником с большой остротой встал вопрос о выборе своего пути. Некоторые поспешили снять рясу, другие ушли в обновленчество, а не так-то большая, на первых порах, часть осталась верной патриарху Тихону, с арестом которого дело у ЧК, надо сказать, надолго не затянулось. Вслед за патриархом — один за другим — были арестованы пять из шести его местоблюстителей, назначенных патриархом в определенном порядке из числа митрополитов, начиная с Кирилла Крутицкого и вплоть до Сергия Нижегородского, который и возглавлял традиционное крыло РПЦ вплоть до ВОВ, а после был избран патриархом и оставался им до естественной своей смерти. Но это произошло спустя два десятилетия, когда Сталин, приняв руководителей РПЦ во главе с патриаршим местоблюстителем митрополитом Сергием во время ВОВ, поддержал их инициативу и меры по противодействию фашистской агрессии и, образно говоря, и усом не пошевелив, вернул всех обновленцев в лоно патриаршего крыла церкви с принесением ими церковного покаяния за отступничество.

Но такого финала никто, конечно, ожидать не мог, да и мало кто дождался. Пути своей дальнейшей жизни надо было выбирать на ходу — время не ждало.

III

И какие же пути избрали каждый из наших трех приятелей?

А вот какие…

Иван Платонович Максимов, не задумываясь долго, снял с себя рясу, состриг длинные волосы, сбрил бороду и оделся «под спеца», не сохранив никаких признаков принадлежности в прошлом к духовному сословию. Надо сказать, что Иван Платонович вышел из хорошо образованной семьи явно левых взглядов. Да и его манеры отличались светским характером, что я подметил во время его двукратного пребывания у нас в гостях в Ставрополе в 1923 и 1924 годах, если не ошибаюсь. Некоторые рассказанные им анекдоты, которые нет нужды здесь приводить, носили антицаристскую направленность, другие были неприличной для нас тематики (монолог пьяницы, например). Оба раза Иван Платонович водил нас, ребят-подростков, в бывший Пахаловский театр, где мы смотрели балеты «Музыкант Люлю» и «Конек горбунок». В одну из ночей наблюдали с ним лунное затмение, что могло бы послужить установлению точной даты пребывания Ивана Платоновича у нас в гостях, хотя бы в одно из двух посещений, что имеет некоторое отношение к сути рассказываемого, но несколько хлопотно. Бог уж с ним.

О чем шли разговоры у Ивана Платоновича с папой и мамой в наше отсутствие, я не имел представления и, естественно, не интересовался, и лишь спустя несколько десятилетий понял, что они носили принципиальный характер и были очень напряженными. Но об этом в своем месте. Так или иначе, Иван Платонович решительно сошел со своего пути, избрав, как ему казалось, более надежный, хотя и окольный путь.

Впоследствии И. П. Максимов поступил на советскую службу бухгалтером. Казалось, по крайней мере внешне, что он совсем не переживает факта своего расстрига.

Михаил Николаевич Барыкин сразу пошел в обновленцы. Это был очень интересный человек. Родом, как мне кажется, из довольно зажиточных крестьян села Московского, а не из потомственной поповской фамилии. Умелец на все руки: пахарь, садовод, огородник и замечательный пчеловод. Агрономически образован, собрал хорошую библиотеку, включающую новинки сельскохозяйственного и общебиологического профиля. Общественно очень активен. Ладил с сельским начальством и при старом и при новом режимах. Возглавил, как говорят, строительство белокаменной сельской церкви, сохранившейся и поныне. Владел добротным домом со всеми надворными службами, садом и пасекой. Имел собственное тягло и сельскохозяйственный инвентарь. Был отзывчив к любым нуждам односельчан: и посоветует и ссору уладит, и полечит, применяя не только народные и аптекарские лекарства, но в критических случаях и элементарный медицинский инструментарий. Так, однажды он решился на вот такую прямо невероятную медицинскую процедуру. Когда у одной молодой односельчанки корова распорола рогами живот и оттуда вывалились кишки, Михаил Николаевич, не имея возможности привлечь незамедлительно к спасению этой женщины врача или фельдшера, сам промыл кишки раствором марганцовки, уложил их на место, а затем зашил зияющую рану шелковой ниткой, И «неожиданная пациентка» осталась жить.

Михаил Николаевич пользовался у московских крестьян большим доверием и уважением за чуткое отношение к нуждам сельчан, что нашло, в частности, отражение в его лаконической характеристике, сформулированной мужиками: поп-шабер*.

___________

* Шабер сосед в говорах некоторых областей России.

И вот этот сильный и многосторонне деятельный человек сошел со своего прямого пути и ушел в обновленцы «страха ради иудейского».

Добавлю к сказанному еще об одном знаменательном случае. Как-то в семидесятых годах, посещая фотоателье в г. Буденновске, я не застал на рабочем месте немного знакомую мне женщину-мастера, а обнаружил очень пожилого мужчину, заменявшего ее в этот день. Оказалось, что это пришел выполнить работу по просьбе своей заболевшей дочери ее отец. Из завязавшегося разговора я узнал, что он начал учиться фотографии еще до революции в мастерской на Воронцовской улице* в г. Ставрополе. И что сам он родом из крестьян села Московского. Тут я заметил, что в Московском жили мои близкие родственники, включая сельского священника. Старик-фотограф, немного откинув голову и задумавшись на полминуты, выпалил с большой долей уверенности: «Михаил?!» А ведь прошло добрых сорок-пятьдесят лет, как этот человек, далеко не близкий к церковным кругам, мог хотя бы слышать что-либо о Михаиле Николаевиче, а не то чтобы с ним встречаться. Скажите, пожалуйста, многие ли из нас могут рассчитывать на то, что нас будут помнить не родные и не сослуживцы хотя бы, а просто земляки, спустя полсотни лет после того, как мы потеряемся из вида? Нет! Этого заслужить не так-то просто.

___________

* Теперь проспект Октябрьской революции.

Вот таким-то «социально опасным элементом» был священник села Московского Михаил Николаевич Барыкин.

Узнав о присоединении Михаила Николаевича к обновленцам и огорчившись этим мой отец, Иоанникий Васильевич, долго не думая, отправился в Московское в надежде уговорить свояка отказаться от такого «отступничества». До разъезда Рыздвянный ехал на поезде, а дальше добирался до Московского пешком. Встреча и разговор состоялись. И вот как передал папа объяснение Михаила Николаевича! «Ты прав, Иоанникий, — сказал он, — но я разобью свою голову о стену камеры в первую же ночь после моего ареста ЧК». Сказал так и остался в обновленчестве на все годы, пока пребывал на свободе.

Тут надо сделать небольшое отступление.

Имел ли Михаил Николаевич какое-либо основание полагать, что, перейдя в обновленчество, он меньше рискует попасть под арест или иные репрессии, чем будучи тихоновцем?

Да, безусловно, имел.

В общем-то находящимся у власти большевикам было чуждо любое религиозное учение, как и любая другая небольшевистская идеология. В принципе обновленчество не могло быть более приемлемым, чем «тихоновщина». Но вызванный обновленчеством раскол РПЦ был на руку советскому режиму, как таковой. Этим разрушалась одна из противостоящих марксизму-ленинизму укоренившаяся в общественном сознании доктрина. Вот обновленчество и должно было способствовать ускорению процесса ее разрушения, чтобы потом и самому уйти в небытие вместе со всеми религиозными умонастроениями, но расчищая на данном этапе борьбы с инакомыслием путь к победе марксистской идеологии и большевистской практики. А посему надо было поддерживать обновленчество до поры до времени всеми доступными способами, в том числе и селективным отношением репрессивной системы к двум основным направлениям в РПЦ. Я бы не советовал искать какие-либо документальные источники в подтверждении или отрицании этой моей трактовки. И не потому, что их трудно найти, а потому, что сама трагическая судьба тихоновского духовенства является уже вполне убедительным доказательством оценки имевшей место ситуации. И тут уместно добавить, что если ленинским декретом церковь отделялась от государства, то большевистское государство никогда не отказывалось от вмешательства в церковные дела, как и в любые другие дела общественного значения.

Но, если говорить о решении Михаила Николаевича уйти в обновленчество против своего убеждения, то надо учесть, что может быть он был одним из немногих священников, узнавших от местных властей о телеграфном указании Ленина расстреливать всех священников, препятствующих изъятию властями церковных ценностей с добавлением, что чем больше будет расстреляно при этом реакционного духовенства, тем лучше. Дело, конечно, чудовищное, особенно для выпускника юрфака Петербургского университета. Но вот то, что Михаил Николаевич знал об этой телеграмме мне рассказал его сын, а мой двоюродный брат Коля в 1957 году, когда текст этой телеграммы еще держали в тайне от нас с вами, и он был рассекречен всего лишь лет десять тому назад. Так не будем строго осуждать Михаила Николаевича за его «отступничество» — все же… семья и разные трудно предвидимые последствия.

И последнее вот такое интересное в связи с этим обстоятельство, а точнее — психологическая реакция Иоанникия Васильевича. С ушедшим в обновленчество своим свояком и добрым до этого приятелем он нацело разорвал все связи, а вот с расстригой Иваном Платоновичем он их сохранил. Добавлю, кстати или нет, что в последние годы своей жизни (1944-45) Иоанникий Васильевич, проживавший в поселке Гарм — в то время центре Гармской области Таджикской ССР — был в нормальных добрососедских отношениях с расстригой и бывшем обновленцем. В чем здесь причина такого различия? То ли в том, что постепенно испарился максимализм, то ли в неприемлемости сохранить родственные связи с «отступником» на глазах у паствы в разгар борьбы, то ли, наконец, в том, что одно дело свояк, а другое — менее близкий человек или просто случайный знакомый сосед. Судить не берусь, а спросить в свое время либо не догадался, либо постеснялся. Возможно тут проявилась разница в уровне требовательности в соответствии с библейским принципом: кому много дано, с того много и взыщется!

Мой отец, Иоанникий Васильевич Петров, безоговорочно, твердо и на всю жизнь стал в ряды последователей патриарха Тихона. Надо сказать, что Иоанникий Васильевич не был родом

из духовного сословия. Его отец, Василий Федорович -несостоятельный мещанин города Орла, бывший скитающимся по стране коробейником, случайно, можно сказать, осел в 70-х годах XIX века в станице Смоленской области войска Кубанского, что верстах в 50 на юг от Екатеринодара. Там он и женился на крестьянке Полтавской губернии по фамилии Коваленко, пришедшей — по семейному преданию — вместе с двумя своими братьями, Алексеем и Федором, косить у казаков обильно уродившийся хлеб с оплатой по 50 копеек за день работы, что являлось тогда баснословно высокой оплатой наемного труда.* Спустя какое-то время Василий Федорович обзавелся там небольшой сельской лавкой и домом, в котором и прожил до конца жизни, закончившейся инфарктом в 1918 (или 1919) году за чтением газеты.

___________

* В юбилейном прекрасно оформленном труде издания 1993 г. «Екатеринодар — Краснодар 1793-1993» появление на Кубани братьев Коваленко трактуется по-другому.

По-видимому, по совету станичного священника отрок Иоанникий был определен в Екатеринодарское духовное училище, по окончании которого поступил в Ставропольскую духовную семинарию. Учась в семинарии он стал на полный пансион, который держала уже упоминавшаяся вдова бывшего преподавателя семинарии, магистра богословия Дмитрия Петровича Афанасьева, выбившегося из сиротского, с молодости убогого, существования и умершего скоропостижно, как бы не от инсульта, в 1892 году в возрасте 48 лет.

Хозяйка пансионата, Ольга Евдокимовна и их с Дмитрием Петровичем дети-девочки свято берегли возвышенную память о муже и отце, считая его для себя жизненным ориентиром, в некотором роде, и образцом для подражания. Это, по-видимому, сыграло немалую роль в определении жизненного пути Иоанникия Васильевича, находившегося какое-то время под определенным морально-психологическим влиянием своей невесты, а потом и супруги Елены — одной из дочерей покойного богослова, как это мне сейчас представляется, по крайней мере, на основании некоторых известных мне фактов и, косвенно, со слов младшей сестры Елены Дмитриевны — тети Оли, к чему еще придется вернуться. Я даже допускаю, что Иоанникий Васильевич надел рясу, а затем поступил в Казанскую духовную академию, где в 60-х годах XIX века учился Дмитрий Петрович, следуя советам и просьбам именно Елены Дмитриевны, человека в молодости слегка романтического настроения, мечтавшего, что ее супруг пойдет по пути горячо любимого отца-богослова. Итак, вышедший из очень небогатой и малообеспеченной русско-украинской мещанской, по существу, семьи* и получивший первые жизненные навыки в окружении станичников-казаков, Иоанникий Васильевич, попав уже не в самые ранние годы в систему церковных понятий и принципов, оказался здесь в положении неофита со всеми вытекающими отсюда последствиями, включая упорное стремление не сходить с того пути, на который его привела судьба.

__________

* Казанская духовная академия и самообразование сделали Иоанникия Васильевича впоследствии человеком с широким кругозором и глубокими знаниями во многих областях.

Были, конечно, тому и другие причины. Он отличался очень сильной волей и быстрой реакцией в частных беседах и на диспутах. При всей доброжелательности к людям был, можно сказать, лишь умеренно приветливым внешне, никогда не смеялся и даже улыбался сдержано, часто не соглашался с мнением начальства, за что был даже исключен из Ставропольской духовной семинарии и был вынужден заканчивать курс в Каменец-Подольске. Украинские корни проявлялись у него во многом, несмотря на 14 лет обучения в русской духовной школе.

Иоанникия Васильевича очень любили свои семейные и многочисленные, в прошлом, родственники и близкие знакомые, несмотря на случающиеся различия в идеологии и даже в политической ориентации, включая сочувствовавших революции и атеистов. Пользовался он и большой симпатией прихожан своей Варваринской церкви в Ставрополе в 20-х годах и определенной долей уважения у следователей ЧК-ГПУ, с которыми вынужден был встречаться во время вызовов и арестов. Все видели в нем человека не конъюнктуры, а принципа.

После победы большевиков в гражданской войне и ожидавшемся закрытии всех церквей, папа стал изучать сапожное ремесло, чтобы было чем кормить семью. А когда церкви все же на первых порах не позакрывали, пошел настоятелем Варваринской церкви*, где и служил, пока был на свободе, являясь активным тихоновцем и не сбиваясь на окольные пути.

_____________

* Находившейся на задах, как бы сказать, у нынешнего здания редакции «Ставропольской правды», которого тогда не было, конечно, а было кладбище.

IV

Вот такими неодинаковыми оказались три бывших приятеля-священника в кризисных обстоятельствах, чего не проявлялось в обстановке благополучия, когда не было необходимости принимать те или иные не рутинные решения, не надо было подбирать приемлемые пути-дороги из числа нескольких.

А что же было потом? К чему привел сделанный каждым из приятелей выбор в конечном счете?

С Иваном Платоновичем Максимовым, как уже рассказано в своем месте и будет кое-что добавлено еще, наша семья поддерживала связи на протяжении нескольких лет. Но потом, во второй половине 20-х годов они прекратились из-за отъезда всей нашей распавшейся постепенно семьи, раскиданной по разным очень далеким от Ставрополя местам. В общем же мы считали, что Иван Платонович работает где-то на казенной службе без каких-либо особых проблем. И только в 1945 году я узнал, что это не совсем так.

Михаил Николаевич Барыкин служил себе в своем приходе до 1930 года. За это время он передал сельсовету по собственной инициативе свой дом (весь или нет, не знаю) с надворными постройками, сад, тягло с сельхозинвентарем.* Семья его тоже уменьшилась естественным путем. В 1925 году умерла его теща, Ольга Евдокимовна, жившая у Барыкиных в последние годы, а ее единственный внук по мужской линии Юрий был взят тетей Олей в Ленинград на воспитание. Сыновья постепенно поженились, дочери повыходили замуж и разъехались, не теряя связей с родителями.

_______________

* На этой основе в Московском была потом организована школа бригадиров-овощеводов.

Вот и жили тихо-мирно Михаил Николаевич со своей супругой тетей Саней месяц за месяцем, год за годом в течение всего десятилетия. Но вот пришел день, в один миг положивший конец их относительно спокойной жизни. Михаила Николаевича арестовали прямо на выходе из церкви после завершения воскресной литургии. Причина ареста -наличие в кошельке Михаила Николаевича нескольких серебряных монеток достоинством в 10 и 15 копеек советской чеканки, иметь которые было запрещено под угрозой судебного преследования в соответствии с объявленным по радио за полчаса до этого Указом ЦИКа.

Это была беспроигрышная операция властей, поскольку, во-первых, священники почти всегда выходили из церкви в воскресные дни с каким-то количеством мелочи в кошельках от сборов пожертвований молящихся, а во-вторых, они не думали этого скрывать, так как ничего не знали о переданном по радио во время службы Указе. Так Михаил Николаевич, одновременно с сотнями и сотнями других священников, попал под суд, а на основании решения суда — в трудовую колонию г. Ижевска. На этот раз арестам подверглись в большинстве священники-обновленцы, поскольку тихоновцев на воле к этому времени почти не осталось, а вместе с этим обновленчество стало властям ненужным.

В трудовой колонии Михаил Николаевич очень скоро был определен руководить выращиванием овощей для арестантов и начальства, в связи с чем пользовался существенными льготами, включая право выхода в город по своим огородным делам с разовым разрешением начальства. Спустя некоторое время в Ижевск приехала и тетя Саня, получив возможность встречаться время от времени с супругом не за колючей проволокой.

В трудовой колонии Михаил Николаевич прожил недолго, и умер, не дождавшись истечения срока приговора. Не выдержало, по-видимому, подорванное тревожными переживаниями сердце. А ведь еще в 1929 году, когда мне пришлось встречаться с ним в последний раз, он выглядел еще очень бодрым и вполне здоровым мужчиной; весело и напористо полемизирующим с единственной в нашем роду воинствующей атеисткой, его свояченицей, тетей Олей.* Супруга Михаила Николаевича, тетя Саня, в Московское не вернулась. Последние годы жизни она провела в семье своей младшей дочери Нади. Но в Ставрополь, как говорили мне, тетя Саня однажды приезжала, навестить свою другую дочь, Лиду, проживавшую с мужем и дочерью в дедушкином доме, где тетя Саня провела свое детство и девичество.

___________

* Неверующие среди нас были и помимо тети Оли — не было «зараженных вирусом воинствующего атеизма».

Церковь в Московском сохранилась каким-то чудом и при Сталине, и при Хрущеве, когда в селах Ставрополья было разрушено церквей как бы не больше, чем в сталинские времена. В 1992 году внук Михаила Николаевича Виктор Николаевич, посетив родину своего отца и деда, заснял на видеомагнитофонную пленку церковную службу. Когда, вернувшись домой, он продемонстрировал своему отцу привезенную из Московского видеопленку, тот сказал подавленным тоном, что он как будто бы побывал на том свете и, замахав руками, просил больше ее не показывать.

V

Как я себе представляю, и Иван Платонович, и Михаил Николаевич принимали свои решения без каких бы то ни было споров на этой почве со своими близкими. Совсем по-другому обстояло дело у Иоанникия Васильевича, о чем и пойдет речь.

Как будто бы только что видел такую картину. Стоят у кухонного стола друг против друга моя мама и младшая ее сестра тетя Оля, приехавшая из Петрограда, где она еще до революции закончила какие-то высшее женские курсы, приобрела специальность геолога и работала потом ассистентом у одного выдающегося, по ее словам, профессора. В Петербурге-Петрограде она к тому же набралась революционных взглядов, стала атеисткой и трогательно влюбилась во В.И. Ленина на всю не так-то скоротечную свою жизнь. Так вот, продолжаю. Тетя Оля в атаке, а разбивающая яйца под яичницу мама в обороне. Помню раздраженные слова тети Оли: «Смешно и стыдно: образованный человек размахивает кадилом и что-то бормочет, как шаман». И сама карикатурно машет руками и то ли смеется, то ли стонет от досады.

У мамы трясутся руки и разбитое пополам яйцо выскакивает из них на пол. Понимаю, что речь идет о папе, за которого мне обидно, но не понимаю, для чего тете Оле надо над папой смеяться. И только очень много лет спустя я понял, что тетя Оля была первой из тех, кто убеждал маму (и папу, наверное,) в необходимости отказа папы от духовного сана. Эта, надо полагать неоднократная, агитация тети Оли имела место, как мне сейчас представляется, не раньше осени 1922 года и не позже весны 1923: уже далеко не голод, папа служит в Варваринской церкви, мы ещё живем в дедушкином доме (бабушкином, точнее говоря) по Приютскому переулку № 3, а младшая сестренка Ирочка ещё не появилась на свет –таковы временные ориентиры.

Ещё более серьезное давление оказывалось уже снявшим рясу Иваном Платоновичем, для чего он и приезжал к нам в Ставрополь. Но это мне стало ясным, спустя многие десятилетия, когда новая и неожиданная информация сначала из одного, а потом и из другого источника позволила мысленно, но вполне надежно, восстановить всю цепочку связей между событиями далекого прошлого.

А события эти такие…

У Ивана Платоновича Максимова была сестра Александра Платоновна, учительница по профессии, заведовавшая до революции каким-то учебным заведением повышенного разряда в станице Казанской*, человек очень жизнерадостный и искренний друг моих папы и мамы. Так вот, после того, как нас перестал навещать Иван Платонович, его сестра Александра Платоновна, или Санечка Максимочка, как её называли близкие знакомые — ставропольки, побывала у нас трижды в 1923-24 годах. А стало общим правилом, что после её отъезда у мамы с папой происходили вечерами и ночами скрываемые от нас -ребят напряженные и затяжные споры, которые, случалось, я прерывал слезами, поскольку в нашей семье такого раньше не бывало и являлось происшествием чрезвычайным и очень огорчительным. У меня, тогда еще отрока семи-восьми лет, возникла даже невольно мысль, что мама недовольна посещением нашей семьи Александрой Платоновной и выговаривает свое недовольство папе. Но, как я убедился впоследствии, причина была в другом: Александра Платоновна агитировала маму, чтобы она заставила папу снять рясу по примеру ее брата и тем самым обезопасила нашу семью от репрессий. И мама откликнулась на эту агитацию и стала настойчиво уговаривать папу послушать совета Александры Платоновны, что папа категорически отказывался сделать. Пока Александра Платоновна гостила у нас, споров между мамой и папой не было и не могло быть — при свидетелях это у нас было невозможным, А после отъезда гостьи начинались упорные и чуть ли не шепотом ведущиеся в секрете от детей споры. Мне кажется, что и старшие-то мои братья не знали о возникшем между папой и мамой противостоянии. Иначе едва ли старший брат Олег не рассказал бы мне об этом хотя бы разок. Ведь мы с ним в 30-х — 40-х, а потом в 50-х…80-х годах встречались более или менее регулярно и беседовали на всевозможные темы. Но как знать? Может быть брат Олег считал неуместным рассказывать младшему, пусть и седому уже, брату о раздорах между родителями, да еще такого характера. Ведь, будучи хотя и неверующим человеком, он с огромным уважением и любовью относился к нашим родителям и не был способным бросать тень на их отношения пусть и в далеком прошлом. Но это все лишь мои предположения.

____________________

* Она была как бы не директрисой женской гимназии, если верить моему двоюродному брату Борису Ивановичу — одному из сыновей старшей сестры моей мамы, Евгении Дмитриевны Черной, бывшей замужем тоже за священником родом из зажиточных казаков одной из станиц Ейского отдела области войска Кубанского.

А споры наших родителей доходили до опасной черты. Помню, как однажды мама даже бросилась в сад, захватив веревку, симулируя, как мне кажется, угрозу повеситься, а может быть и решившись на это в припадке отчаяния. Я впервые — и вообще-то единственный раз в жизни — увидел тогда папу, потерявшего обычную выдержку и тащившего маму в дом, подхватив одной рукой подмышки, а другой подтягивая за косу. «Вот крест мой!» — вырвался у папы в этот момент полноголосый стон. Смысл этого возгласа я понял вполне тоже лишь спустя очень много времени, а когда и каким образом, расскажу немного погодя.

Не трудно, конечно, понять нашу маму и не надо торопиться с ее осуждением. Ею двигало чувство страха за своего супруга и детей, подогреваемое, надо полагать, устрашающими доводами Ивана Платоновича и его сестры, а также естественное и благородное стремление спасти семью.

Но папа не поддался давлению ни своих близких друзей Максимовых, ни мамы, ни нарастающим в своей силе акциям ГПУ.

Может быть сумею рассказать в другой раз поподробнее, а сейчас ограничусь лишь самыми краткими сообщениями. Трудно сказать, сколько раз наша квартира подвергалась ночным обыскам по всей форме: с указанием цели обыска, с безличными «серенькими» понятыми и с составлением протокола. Искали, формально, и безуспешно, конечно, то, чего у нас никогда не было: оружие и контрреволюционную литературу. Обыски, надо сказать, проводились корректно, даже гуманно порою. Старались обычно не будить спящих детей, что иногда чекистам и удавалось. Были случаи, когда чекисты закрывали глаза на ту или иную мелочь, к которой при желании можно было бы придраться. Помню случай, когда обыскивающий, выдвинув ящик из детского стола и увидев в нем три финских ножа, только гаркнул «Ого!» и резко задвинул ящик обратно. А ведь можно было из этого раздуть полномасштабное дело не только в 1937, но, пожалуй, и а 25 году. Доказывай тогда мать с отцом, что они и подумать не могли, что их сыновья достали откуда-то финки*. Да это так, к слову, для некоторой иллюстрации того, как это бывало порою.

________________

* Финские ножи продавались тогда свободно (пяти номеров, т.е. размеров) в спортивном магазине «Динамо» на Красной улице (теперь проспект Карла Маркса).

Но так или иначе, папу арестовывали четыре раза, задерживая на полтора месяца, на полгода, на полторы недели и, наконец, в 1927 году — на семь месяцев. За последним арестом последовала ссылка на три года без суда в Сибирь. «Социально опасный» — таково было заключение принявших решение о ссылке чекистов.

Обычно после ареста и нескольких дней допросов папу переводили из ГПУ в переполненную городскую тюрьму, построенную в царское время в расчете на 240 арестантов и вмещавшую в 25…27 годах более 700. Допросы носили иногда форму бесед. Один следователь как-то показывал даже, как с помощью специального металлического устройства еще дореволюционного образца вынимались из конвертов и аккуратно возвращались на место подлежащие проверке письма. Обращались на Вы и по имени-отчеству. Был случай, когда один следователь «тыкнувший» папе и получивший в ответ такое же обращение, поднялся из-за стола, отрекомендовался по имени-отчеству и подал папе руку. 27 год — не 37, все-таки.

Чекисты советовали папе то перейти в обновленчество, то переехать в село Петровское (нынешний Светлоград), где, мол, есть девятилетка, и дети смогут продолжать учиться. Надо сказать, что при всей благожелательности этих советов по форме, они таили в себе потенциальную опасность по существу: выполни папа любой из этих советов, он лишился бы массовой моральной поддержки верующих, с которой тогда власти и ГПУ еще считались в какой-то мере. А потеря этой поддержки была бы успехом ГПУ, так как это облегчало задачу «пришить» папе какое-либо дело, что, конечно, папа хорошо понимал. Но и без этого он не мог пойти ни на какие компромиссы, т.е. свернуть на окольный путь.

Не могу умолчать о том, что по крайней мере в ставропольской тюрьме в середине 20-х годов были более или менее терпимые условия пребывания. Сидели-то, в основном, добропорядочные граждане из числа грамотных и степенных зажиточных крестьян, коммерсантов-нэпманов, адвокатов и священников, да и сами тюремные служащие вели себя достойно, в чем я убеждался, нося папе передачи или будучи у него на свиданиях. А отъявленная уголовщина либо составляла среди арестованных незначительное меньшинство, либо не могла диктовать свою волю остальным, как это произошло потом в других, во многих отношениях, условиях в 30-ые и последующие годы.

Погнали папу в ссылку холодным ноябрьским вечером 1927 года. Дул ветер и шел не густой, но колючий снег. Провожала папу сея оставшаяся еще к тому времени в Ставрополе семья: мама, брат Игорь, сестра Ира и я.

Состав телячьих вагонов, набитый отправляемым в ссылку народом, охранялся небольшим нарядом военных с собаками на поводках. Провожающих не прогоняли с перрона, но держали на некотором расстоянии от состава, позволяющим, однако, видеть арестованных. Когда поезд тронулся, мама бросилась за ним вслед, споткнулась о шпалу и с криком: «Иоанникий, Иоанникий!», растянулась на подмерзающей земле. Пятнадцатилетний спортивный Игорь быстро шел за поездом со сжатыми кулаками. Четырехлетняя Ира едва ли все понимала. А я, трепетно любивший папу, держался крепко, не распуская нюни. Мне было тогда 12 лет и я прошел к этому времени хорошую «политподготовку», начавшуюся ночными обысками с детских лет, когда в страхе тряслись коленки.

Старшего брата Олега с нами не было. Он уже уехал в Узбекистан,   искать свою долю, следуя отчасти доброжелательному   совету   следователя-чекиста, продержавшего его после исключения из Горского сельскохозяйственного института полторы недели в ГПУ и сказавшего, отпуская на свободу: «Молодой человек! Уезжайте лучше в Туркестан: здесь Вам все равно нормально жить не дадут». А потом он похвалил Олега папе, сидевшего там же в это время. Хотели, наверное, выудить у Олега что-либо дискредитирующее папу, да не получилось.

До отъезда в Узбекистан Олега дважды исключали из специальных учебных заведений за неподходящее социальное происхождение, а в Узбекистане по этой же причине дважды увольняли с работы, формально подбирая другие основания, но не скрывая истинного повода.

Олег Иоанникиевич воевал, дошел до Восточной Пруссии, награжден орденом Красной Звезды, более 40 лет был активным членом КПСС и больше того — коммунистом по убеждению. По образованию — агроном, по прямой специальности — селекционер-растениевод. От семьи и папы, в частности, никогда не отрекался, а когда было надо, помогал ей, спасая от голода.

Игорь Иоанникиевич ушел на фронт в самом начале войны, определившись добровольцем в формировавшиеся в Средней Азии из жителей Северного Кавказа казачьи части. Последнее его письмо с Карело-Финского фронта датировано 20 декабря 1942 года. Ушел, конечно, защищать Россию, а не кого-то там еще.

Младший из сыновей Иоанникий Васильевича, ваш рассказчик Глеб, тоже агроном-селекционер, и тоже не обойден ни высокими наградами, ни званиями, но в отличие от Олега НС был ни одного дня ни в партии, ни в комсомоле.

Сестра Ира дослужилась в свое время до должности директора средней школы одной из кубанских станиц. Вот таких детей породил и дал им первичное воспитание «социально опасный» ставропольский священник, тихоновский активист Иоанникий Васильевич Петров. Все они, кроме одного, давно уже, как говорится, ушли в мир иной.

Из сказанного о детях Иоанникия Васильевича Петрова и его супруги Елены Дмитриевны можно сделать вывод, что годы их самостоятельной жизни, исключая самые первые, протекали вполне успешно или, во всяком случае, не хуже, чем у детей из «не замазанных» своим происхождением семей. Но это далеко не так. Все мы или почти все, т.е. поповские дети, являлись социальными сиротами, со всеми вытекающими отрицательными последствиями. И первое из этих последствий — отсутствие безусловной ориентации на создание полноценной, большой собственной семьи, особенно у оказавшихся вне семьи в самом раннем возрасте. Вот факты: у бабушки Ольги Евдокимовны было семеро детей, у тети Жени — пять, у тети Сани — пять и нашей мамы — шесть. А вот у детей этих репрессированных родителей либо совсем не было семей, либо были малодетные семьи с не более, чем двумя детьми. А не так ли в других «социально чуждых» сословиях: казаков, кулаков и пр. Не явилось ли это одной из причин, наряду с ВОВ, и урбанизацией, неблагополучной демографической ситуации в стране?

Но продолжим рассказ о дальнейших перипетиях в жизни Иоанникия Васильевича. Жил он, как тогда и другие загнанные в глушь без суда политические, по существу, ссыльные на частных квартирах без материальной помощи со стороны государства и с единственной по отношению к нему обязанностью — являться дважды в месяц в милицию или комендатуру на регистрацию.

Летом 1928 года к Иоанникию Васильевичу приехала его почти глухая супруга — наша мама Елена Дмитриевна с еще не достигшей пятилетнего возраста дочерью Ирой.

В Сибири, в северной части Томской области, по нынешнему административному делению, или по-иному в традиционном месте пребывания не очень опасных ссыльных при старом и новом режимах -Нарымском крае, — папа (с мамой и дочерью) прожили, «дожидаясь прихода документов на освобождение» до лета 1934 года, пробыв в ссылке, вместе с зачетом предварительной отсидки, семь лет.

За это время его перегоняли из села в село несколько раз. Таким образом он побывал в Тогуре, Инкино и Колпашево* (теперь это город). Основным источником существования служили им денежные переводы от Олега из Узбекистана, что позволяло сводить концы с концами, поскольку в Сибири цены на продукты были тогда невероятно низкими по сравнению со среднеазиатскими. Помимо этого в первые годы ссылки маме — учительнице сельских школ по образованию — удавалось немного подзаработать репетиторством отстающих школьников с оплатой за это продуктами питания — молоком И картофелем. О страшном голоде 1932…34 годов наши родители узнали только расставшись с Сибирью, когда голод, к счастью, резко пошел в стране на спад.

______________

* Спустя несколько лет ежовцы организовали в Колпашеве массовые расстрелы ссыльных.

Отпущен на волю папа был с минусом 13, т.е. без права проживать в 12 крупных городах СССР и плюс к тому — возвращаться туда, откуда был выслан, Олегу, работавшему тогда в Ташкенте, пришлось в связи с этим поселяться с нашими «сибиряками» не в городе, а в ближайшем селе Луначарском. Но папа ездил в город регулярно и посещал там действовавшую кладбищенскую церковь тихоновского толка. Там он завязал дружественные знакомства со многими верующими, включая ссыльного епископа Луку — знаменитого Войно-Ясенецкого, изобретателя «русского пенициллина», занимавшего в те годы должность главного хирурга республиканской больницы имени Полторацкого, а впоследствии получившего Сталинскую премию за огромный вклад в дело возвращения в строй раненых солдат ВОВ.

Переехав вместе с Олегом в город Катта-Курган Самаркандской области, Иоанникий Васильевич вскоре поступил на работу на метеорологическую станция наблюдателем, а затем заведовал этой станцией до начала ВОВ, когда вся метеослужба была передана военному ведомству. Последние годы своей жизни (1944-45) папа работал счетоводом Гармского лесо-плодопитомника в таджикском Предпамирье, куда я его с дочерью Ирой «перетащил», после смерти матери, из Катта-Кургана, спасая их от голода. Работая на государственной службе, папа не брил бороду и не состригал свои длинные седые волосы, а прятал их под шляпу. В Гарме Иоанникий Васильевич и умер в возрасте всего лишь 65 лет от повторного инфаркта. Там, на чужбине, а теперь уже и в другом государстве, он был и похоронен.

Не могу удержаться, чтобы не обратить внимание на то обстоятельство, что к моменту высылки из Ставрополя папа обладал, по заключению врачебного консилиума, безукоризненным здоровьем, а о его сердце врач сказал, что оно у него, как у Наполеона. Но менее, чем через семь лет из ссылки вернулся, хотя и не достигший еще 55-летнего возраста, но по внешности уже очень пожилой, ссутулившийся человек, сохранявший некоторую долю бодрости не за счет физических сил своего организма, а за счет силы духа. А ведь не было ни издевательств в тюрьме и ссылке, ни физических мер воздействия на допросах, что позднее пришлось перенести миллионам наших сограждан, о чем рассказывали и мне лично пережившие это. Да, любая ссылка не бывает легкой.

Так закончился жизненный путь единственного из трех приятелей-священников, не искавшего окольных путей, а шедшего своей прямой смолоду выбранной дорогой.

VI

Нашу тетю Олю, пережившую блокаду Ленинграда и дожившую там до глубокой старости, мне приходилось посещать несколько раз, находясь в командировках во Всесоюзном институте растениеводства в 60-х и 70-х годах. И вот однажды она рассказала мне, что после революции наша мама уговаривала папу снять рясу. Но он ответил в том смысле, что на этот раз он ее уговорам не поддастся. Отсюда можно допустить, что когда-то прежде он послушался настоятельных просьб мамы в чем-то очень важном. Может быть это были как раз просьбы принять сан священника. Так это или не так, не утверждаю категорически, но именно это сообщение тети Оли раскрывает непонимавшийся мною до поры до времени смысл всех описанных выше посещений нашей семьи Иваном Платоновичем и Александрой Платоновной и причину необычных в нашей семье споров мамы с папой после каждого отъезда Санечки Максимочки от нас домой. Все становится на свои места.

Добавлю для «реабилитации» своей мамы, что как бы ни уговаривала она папу снять рясу и как бы напряженно не ссорилась с ним на этой почве, она смирилась о папиным решением, и в течение последних примерно 20 лет их совместная жизнь протекала в атмосфере взаимных забот, не омрачавшихся воспоминаниями о все более и более уходящих в прошлое напряженных спорах. Умерла мама в Катта-Кургане года за полтора до смерти папы буквально у него на руках, как я представляю себе, от рака желудка.

А теперь еще об одном трагическом, надо сказать, известии, дошедшим до меня почти сразу после окончания ВОВ.

В 1945 году, когда я вернулся из Средней Азии на родину, мне пришлось однажды неожиданно встретиться на бывшем Верхнем рынке Ставрополя почти рядом со зданием краеведческого музея имени Г.К.Праве с Александрой Платоновной Максимовой, надо сказать, через 20 лет после предыдущей встречи. Я в это время превратился из отрока в битого жизнью мужчину с бородкой клинышком, а она очень хорошо сохранившейся дамой, что для здорового человека, ведущего здоровый образ жизни, в возрасте каких-то 65 лет вполне нормально. Мы нашли скамеечку и, присев на нее, поговорили о минувших днях и о пережитом в последние десятилетия. Она взволнованно расспрашивала о судьбах и особенно о последних годах жизни моих родителей, сказав дословно: «Я очень любила Иоанникия Васильевича и Елену Дмитриевну». Но, как и Положено человеку сильному, слезы не уронила.

А когда я спросил у нее об Иване Платоновиче, она рассказала, что он, работая бухгалтером в Донбассе, был в 30-Х годах арестован и осужден на 10 лет тюремного заключения, но какова его дальнейшая судьба ей неизвестно. И что на запрос об этом на имя Берии, от него пришел ответ, что, к сожалению, это не удалось выяснить. А когда я спросил, приходили ли от Ивана Платоновича хоть письма из тюрьмы, она сразу уточнила, что не приходили, да и не должны были приходить, так как он был осужден на 10 лет тюремного заключения без права переписки. Не знала, следовательно, Александра Платоновна истинного смысла этой формулы – без права переписки. Вот так-то.

* * *

Все же лучше идти прямой дорогой и не искать окольных путей. Мне могут возразить, что я основываю свое утверждение на единичных случайных фактах. Не завершились ли, мол, также как у Ивана Платоновича, судьбы десятков тысяч священников-тихоновцев, не захотевших отречься от духовного сана? Да, это так. Но в морально-этическом смысле разница велика: одно дело погибнуть на прямой дороге, а другое — идя окольным путем.

2000 г.

Как Ивана Ивановича Третьякова спасли от расстрела

 I

То, о чем я хочу рассказать, мне стало известно со слов супруги, точнее сказать — уже вдовы Ивана Ивановича Анны Яковлевны как бы не во второй половине 1945 года, если не в первой 1946, но во всяком случае вскоре после того, как я вернулся на родину из Средней Азии, проработав там без малого полтора десятка лет.

Не мудреное в общем-то, хотя и не без интриги, содержание этого рассказа я начинал излагать на бумаге уже трижды. Но из-за обрамления основной сути массой попутных подробностей, относящихся к Ивану Ивановичу и его семье мне никак не удавалось изложить компактно самое главное. Что ж, попробую сделать это еще раз.

Начало будущему знакомству и дружбе между нашими семьями, т.е. Третьяковыми и Петровыми, было положено ещё в самые последние годы века прошедшего — XIX когда Анна Яковлевна, а тогда просто Аня Гаевская и моя мама, Леночка Афанасьева, были определены в пансионат Ставропольского епархиального училища* и размещены в одной спальной комнате. Закончив, как бы не в 1904 году епархиальное училище и дополнительный при нем одногодичный курс подготовки учительниц сельских приходских школ Анна Яковлевна вышла замуж за выпускника размещавшейся через улицу Ставропольской учительской семинарии** Ивана Ивановича Третьякова, после чего они были направлены учительствовать в село Куршава Александровского уезда (а ныне Андроповского района, если не ошибаюсь). Моя же мама, Елена Дмитриевна, проработав в школе села Белая Глина Медвеженского уезда*** всего один год, не смогла дальше учительствовать из-за обострившейся глухоты и, спустя некоторое время, покинула Ставрополь, выехав со своим мужем — священником Иоанникием Васильевичем Петровым в глухую кубанскую станицу Дербинку, куда Иоанникий Васильевич получил назначение.****

_______________

* В здании епархиального училища был впоследствии размещен Ставропольский СУЙ (ныне сельскохозяйственная академия).

** Сейчас тоже входит в комплекс зданий сельхозакадемии. А на углу, через дорогу, размещалась образцово-показательная школа, где студенты учительской семинарии и епархиалки проходили предъэкзаменационную практику и порою, познакомившись, соединяли свои судьбы (Эта здание теперь принадлежит ВНИИОК).

*** Впоследствии село Белая Глина отошло к Краснодарскому краю.

**** Иоанникий Васильевич в середине 20-х годов был едва ли не самым. крупным церковным деятелем тихоновского направления на Ставрополье и Кубани. А в молодости, будучи студентом Ставропольской духовной семинарии (где впоследствии был размещен Ставропольский педагогический институт) несколько лет жил и столовался в частном пансионате Ольги Евдокимовны Афанасьевой, мамы Елены и вдовы магистра богословия Дмитрия Петровича, умершего в 1892 году в возрасте 48 лет, не дослужив до пенсии двух месяцев и оставив Ольге Евдокимовне семерых детей и дом с мезонином по Приютскому переулку номер три, находящийся в настоящее время де-юре под охраной государства в качестве памятника архитектуры XIX века, но де-факто — в обезображенном состоянии.

Так и разошлись на время пути-дороги двух молодых пар Третьяковых и Петровых. Но, спустя без малого 10 лет, после окончания Иоанникием Васильевичем Казанской духовной академии, Петровы перебрались в Ставрополь, на родину Елены Дмитриевны. А потом, уже в революционные годы, сюда же возвратились и Третьяковы, что позволило не только восстановить сердечную дружбу между двумя бывшими епархиалками Аней и Леной, но распространить ее на обе семьи — Третьяковых и Петровых уже в двух поколениях. Может быть и породнились бы впоследствии, да не позволили этого суровые обстоятельства тех времен. Эта дружба была особенно крепкой в 20-х годах, когда мы, ребята Петровы, бывали у Третьяковых частыми гостями и летом, и зимой. Но потом она стала постепенно размываться в связи с вынужденным выездом Петровых — одного за другим — из Ставрополя: кого в Сибирь, а кого в Среднюю Азию или, как тогда многие говорили, в Туркестан. Последним покинул родной город ваш нынешний рассказчик Глеб после окончания 1-ой ШКС* (школа коммунальная семилетка) в 1931 году.

______________

* 1-ая ШКС располагалась в здании бывшей Ольгинской женской гимназии на углу улиц Октябрьской Революции и Комсомольской.

Вот эти-то самые краткие сведения о истоках и характере дружественных отношений между семьями Третьяковых и Петровых, мне кажется, надо было сообщить сразу по той уже причине, что без такой дружбы и доверия друг к другу мало кто и мало кому решился бы в 40-х годах рассказать о случаях, подобных произошедшим в жизни Ивана Ивановича и Анны Яковлевны пусть и двадцатилетней давности, даже когда самого Ивана Ивановича уже не было . на этом свете. Время-то еще было сталинское, и надо было несколько раз подумать, прежде чем откровенничать на те или иные темы политической окраски. Вот, мне-то Анна Яковлевна и могла рассказать о такого рода давнишнем происшествии с Иваном Ивановичем.

А рассказала она мне следующее, правда без некоторых важных уточнений, которые я попытаюсь отчасти восстановить, следуя логике вещей, после изложения рассказа Анны Яковлевны, как такового, к чему пора переходить.

 II

Однажды в тревожные годы гражданской войны один из работавших в ЧК близких родственников Ивана Ивановича -как бы не двоюродный племянник — передал по секрету о включении Ивана Ивановича в расстрельный список ЧК, добавив при этом, что на расстрел забирают только по ночам и поэтому надо, мол, на первый случай не ночевать дома, а дальше, как сами знаете.

Жили тогда Третьяковы в приземистом, как бы не саманном, постоянно сыром собственном домике без капитального каменного фундамента, но под железной крашенной крышей по левой стороне улицы Мойка* почти напротив створа улицы Лермонтовская**, на которой М.Ю. Лермонтову приходилось останавливаться у дяди-генерала, посещая Ставрополь. Двор, сад и огород под картофель и кукурузу занимали тогда у Третьяковых три четверти десятины, а с западной стороны огород упирался в Архиерейский лес, будучи отгороженным от последнего заборчиком из штакетника с калиточкой посредине. Впоследствии, как бы не в шестидесятых годах, и эти огромные огороды, и часть леса, пошли под застройку.

_______________

** Теперь Краснофлотская.

*** Теперь Дзержинского

Получив от родственника такую страшную информацию, супруги Третьяковы договорились между собой о соблюдении строгого распорядка, согласно которому на закате каждого дня Иван Иванович, захватив с собою «сухой паек», будет уходить в конец огорода и пристраивается там на ночь в посадках картофеля или кукурузы вблизи калитки в лес. Утром, после восхода солнца, Анна Яковлевна должна была выйти в огород, дав тем самый знать Ивану Ивановичу, что и ночь прошла без тревоги, и в доме засады нет. Если же утром жена не появится на ведущей в огород дорожке, то мужу нужно уходить в лес и пробираться за Кубань, с целью отсидеться там до изменения ситуации.

И потянулись друг за другом чередою тревожные дни и страшные ночи. Но в течение нескольких первых суток ничего нежелательного не происходило: вместе с восходом солнца Анна Яковлевна аккуратно появлялась в начале ведущей в огород из сада дорожки. Но вот однажды Иван Иванович на этой самой дорожке не обнаружил фигуры своей супруги. Подождав чуть-чуть, в неуверенности, он прошел через калиточку и начал осторожно углубляться в лес, оглядываясь, конечно, все же время от времени назад со слабеющей надеждой. И когда очертания удаляющихся предметов вокруг ихнего двора и сада стали уже расплываться, Ивану Ивановичу, — взглянувшему, как ему наверное казалось, назад в последний раз, — вдруг померещилось, что что-то светлое перемещается по огороду в сторону леса. А вскоре послышался и испуганный голос: «Ваня! Ваня!!!» По дорожке бежала запыхавшаяся Анна Яковлевна, проспавшая на этот раз пору восхода солнца.

Прошло еще несколько дней отчаяния, и в последний из них родственник-чекист передал Ивану Ивановичу, что, получив распоряжение переписать порядком изредившийся расстрельный список, -чтобы было легче забирать по квартирам оставшихся в живых обреченных, — он не включил в Обновленный реестр своего двоюродного дядю. Т.е. тот оказался как бы в числе уже расстрелянных.

Вот такая история, которая могла закончиться либо расстрелом Ивана Ивановича в Ставрополе, либо ненадежным и вернее всего трагическим по своим последствиям путешествием его за Кубань.

III

Можно бы было рассказ на этом и закончить. Но остаются неясными два обстоятельства, которые я не выяснил по оплошности у Анны Яковлевны по горячему следу. Во-первых, когда конкретно это происходило? А во-вторых, в чем была причина включения Ивана Ивановича в расстрельный список ЧК?

Как мне кажется, на оба вопроса можно дать не далекие от истины ответы.

Происходило все это, конечно, в летнее время. Зимою ведь в посадках картофеля или кукурузы не спрячешься, даже если остались неубранными ботва или стебли. Это ясно. Но летом какого именно года? Давайте порассуждаем… В 1917 году Ставрополье, как и вся незанятая немецко-австрийскими войсками часть России, находилась в подчинении малоэффективной администрации Временного Правительства, а ЧК тогда и вообще не существовало. В 1918 Ставрополь переходил из рук в руки, а большевики уже организовали ЧК. Но тогда явных противников Советской власти расстреливали на месте или захватывали целыми группами и вывозили на расстрел на Холодный родник или в Полковничий яр, не таясь от населения, а наоборот широко оповещая его, в целях устрашения, о проведении репрессий такого рода. Обстановка очень быстро менялась и было не до постепенного освобождения города от явных или потенциальных контрреволюционеров по спискам. Одного дальнего папиного родственника Колю, мобилизованного в обоз Белой армии в качестве водителя трактора, какой-то комиссар чуть было не расстрелял, не разобравшись сразу, что перед ним не прапорщик, а тракторщик. Какие там еще списки?

Существовала у красных -также практика заложничества, суть которого сводилась к тому, что забирали большое число пользующихся авторитетом у местного населения граждан с угрозой расстрелять их всех или каждого, там, пятого либо десятого в случае какой-либо диверсии или иной контрреволюционной акции. Тут тоже не могло быть и речи о последовательных расстрелах по спискам. Т.е. для 1918 года это не подходит никак.

Что касается лета 1919 года, то оно было временем похода деникинцев на Москву, когда Ставрополь оказался в глубоком тылу наступающей Белой армии и, как я лично помню, внешне производил впечатление вполне мирного города.

Остаются 1920 и 1921 годы, а потом уже нэп, когда, помню, часто можно было услышать фразу: это вам не 18 год. Но уже в 1921 году массовые репрессии ЧК, как и активность антибольшевистских сил, резко пошли на убыль — первое место заняли проблемы борьбы с уголовщиной, беспризорщиной и голодом, включая и реализацию поступающей в этих целях довольно широкой иностранной (американской) помощи, с чем тоже приходилось считаться.

А вот лето 1920 года было временем «подчистки» страны от явных и потенциальных контрреволюционных элементов. Причем после Тамбовского восстания и Кронштадского мятежа власти видели реальную угрозу для революции в возможных новых массовых крестьянских восстаниях, которые, по словам В.И. Ленина, могли оказаться страшнее Деникина и Колчака, армии которых к тому времени были разгромлены. Отсюда, в значительной мере и переориентировка от военного коммунизма с его грабительской практикой по отношению к крестьянству к новой экономической политике. Следовательно, остается только лето 1920 года. К этому времени на Северном Кавказе уже не было регулярных военных подразделений Белой армии, но сохранились ее разрозненные остатки, а также бело-зеленые партизанские отряды, тяготевшие преимущественно к лесам Закубанья, ущельям Большого Кавказа и плавням низовий Дона и Маныча. Как раз и было это временем массового Истребления органами ЧК не только вооруженных Противников Советской власти, но и потенциальных вожаков Возможных крестьянских и новых казачьих восстаний. Мне, например, как бы не в начале 70-х годов, один ессентукчанин показывал кирпичное строение складского типа, в подвалах которого, по его словам, именно в 1920 году перестреляли больше казаков, — как уже сложивших оружие, так и даже не бравших его в руки, — чем было кирпичей в этом самом здании. И брали методично по ночам прямо из постелей по заранее Подготовленным спискам. Делалось это, конечно, масштабно с охватом всего Северного Кавказа — у нас по-иному спускаемые сверху мероприятия и не проводились. По-видимому, в эту Волну попал тогда и Иван Иванович, т.е. летом 1920 года, когда Трудно было придумать иной способ спасения, помимо попытки спрятаться куда-либо, пусть и за Кубань.

Таков ответ на первый вопрос.

Но почему вообще Иван Иванович Третьяков был отнесен к числу опасных для Советской власти лиц?

IV

Ведь он не был ни дворянином, ни офицером, не участвовал В гражданской войне на стороне белых, не был каким-то там агентом враждебных спецслужб. Учитель по образованию и Профессии из среднеобеспеченных старофорштадских мещан города Ставрополя. Трудолюбивый и во всех отношениях Порядочный человек, не имевший, как мне кажется, личных недоброжелателей. И вот попал же в расстрельный список ЧК.

Я не спросил тогда, в 40-х годах, у Анны Яковлевны, за какие — такие провинности включили в этот список Ивана Ивановича по той причине, что для этого, как мне представлялось на фоне репрессий 30-х годов, никакой вины и не требовалось — лотерея своего рода.

Но, спустя много лет, у меня возникла мысль, что чекисты 20-х годов отличались от ежовцев второй половины 30-х уверенностью в своей святой службе делу революции, а поэтому они не могли, как правило по крайней мере, обрекать но уничтожение мирных граждан без всякого к тому основания. Но чем же угрожал Иван Иванович революции, хотя бы потенциально?

V

Вернее всего тем, что в предреволюционные годы или в начале революции он был активным эсеровским функционером в селах Янкульской степи, т.е. в нынешнем Андроповском районе, и прилегающих территориях, что вполне могло быть причиной его включения в 1920 году в расстрельный список ЧК в качестве потенциально опасного для дела революции лица.

В пользу этого соображения говорит, пусть косвенно, уже сам факт большого успеха эсеров на выборах в Учредительное собрание в селах Ставропольской губернии. Без активного влияния сельского учительства здесь, конечно, не обошлось. К этому же заключению приходишь, вспоминая ряд рассказов и высказываний самого Ивана Ивановича, в том числе и относящихся ко времени его сельской жизни.

На самом деле… Зачем сельскому учителю так подробно знать общественную и бытовую обстановку не только там в Куршаве, но и на территории практически всей южной части ставропольской степи в предреволюционное время? А ведь приходилось слышать его рассказы о разных жизненных случаях во многих селах и на хуторах с описанием местности, дорог и поведения полуграмотных владельцев многотысячных отар мериносовой овцы — тавричан, их хитроумных приказчиков и невозмутимых чабанов-хохлов.

Или, вот, его рассуждения. Например, он отрицал правильность — в общем-то, надо сказать, странной – сталинской формулировки об обострении в нашей стране классовой борьбы по мере роста успехов в деле строительства социализма. По мнению Ивана Ивановича никакой классовой борьбы к концу 20-х годов у нас не было, так как если бы она была, то мужик встречал бы приехавшего забирать у него хлеб с топором в руках. Или другой пример. Когда в конце 20-х — начале 30-х годов наша пресса отбивалась от обвинений СССР В продаже на мировом рынке зерна по демпинговым ценам, Иван Иванович полностью соглашался с зарубежной Трактовкой этой проблемы. Берут, мол, по его словам, хлеб у мужика бесплатно и продавать поэтому могут по бросовым ценам. Между прочим, Иван Иванович всегда называл крестьян мужиками, проявляя к ним в то же время сочувствие, но не одобрял их смирения перед властями, что явно попахивало эсеровской позицией.

Надо сказать, что Иван Иванович относился к моему папе-священнику не то чтобы с прохладцей, но и не по-приятельски В полной мере и бывал у нас очень редко вообще и, как я понимаю, был атеистом. Перед обедом и после него Третьяковы не крестились. В доме у них икон на видных местах я не помню, хотя где-то в скромном углу одна иконка была, кажется. Но как-то однажды, заглянув к нам на несколько минут, Иван Иванович сказал маме, что заходил в Софиевскую церковь впервые за много лет. «Я-то, Вы знаете, в церковь давно не хожу, но раз посещение церквей стало преследоваться Я взял и зашел». Вот такой был человек: левых взглядов и Протестного настроя. А был ли все-таки Иван Иванович эсеровским функционером на самом деле? Похоже, что был, хотя это всего лишь моя версия. В архивах-то едва ли на сей счет можно что-нибудь найти. И вот еще что. Не все эсеры, даже видные попали под жернова конца гражданской войны. Бывший член ЦК партии эсеров — он же бывший Ачикулакский Пристав — Ф.О. Капельгородский благополучно дожил в Ставрополе до 1926 года и выехал в Узбекистан в город Кермене вместе с моим братом Олегом, между прочим.

VI

Одевался Иван Иванович всегда в серые тона. Блуза-толстовка, простой пиджак и без претензий на моду брюки, на голове только фуражка — ничего другого. Был Иван Иванович по меркам своего времени чуть-чуть выше среднего роста, худощав, не горбящийся, но со слегка выдающимися, лопатками. Руки натруженные, узловатые. Лицо немного вытянутое, нос прямой, глаза строговатые, вдоль обеих щек глубокие морщины. В общем — облик пожилого рабочего с добротного плаката тех лет. Типичный народник 80-х годов XIX века или эсер предреволюционной поры.

Умер Иван Иванович в середине 30-х годов, будучи заведующим -кажется не ошибаюсь — неполной средней железнодорожной школы при станции Пелагиада. Умер, как сказала Анна Яковлевна, своею смертью не от голода и не в застенках. На могилу его сходить мне почему-то не предлагали, что сейчас кажется странным.

Уже давно нет ни Анны Яковлевны, ни их с Иванам Ивановичем сына, инженера подвесных железных дорог Валерия. Да и помнит-то еще кое-кто из этой семьи Третьяковых только дочь героя нашего рассказа Галину Ивановну, в течение нескольких лет преподававшую на кафедре фитопатологии Ставропольского СХИ, где когда-то, давным-давно учились ее и моя мамы, епархиалки Аня и Лена. Я специально справился у нескольких выпускников этого института. Да, действительно помнят этого скромного и весьма эрудированного в своей области доцента. А вообще-то на Старом Форштадте у Ивана Ивановича было и осталось, конечно, много родственников, но сейчас все они в других поколениях. Разве, что остался какой-нибудь старик моего возраста, который, может быть, и помнит Ивана Ивановича. Как знать?

Меня могут спросить, почему рассказав порядочно о репрессиях ЧК, я не коснулся даже подобных деяний деникинской разведки или волчьих сотен генерала Шкуро.

Было ведь и это. Да, было. И на Холодный родник вывозили на расстрел советских активистов, и запарывали насмерть нагайками, и вешали. Но мой рассказ о том, как нашего близкого знакомого Ивана Ивановича Третьякова, спасли от расстрела, а не о тяжелых издержках революции и гражданской войны, как таковых.

2000 г.

Директор совхоза товарищ Муслимов

Замечали ли вы, что есть люди, которых знаешь многие годы И с которыми вместе приходилось работать, а вот вспомнить И рассказать о них прямо-таки нечего. А есть люди совсем Другого сорта. Встретишься с ними всего лишь раз-другой и запомнишь на всю жизнь. Таким вот человеком, с которым мне приходилось сталкиваться в середине 30-х и в начале 40-х Годов и которого я до сих пор хорошо помню и был как раз Муслимов — организатор как бы не крупнейшего в Узбекистана зернового совхоза «Галля-Арал», что в переводе на русский язык означает остров зерна.

Поскольку в те времена к не очень близким людям было принято обращаться не по имени-отчеству, а по фамилии с добавлением впереди слова товарищ, у меня не закрепилось в памяти имя этого человека, а поэтому буду называть его на старый манер — товарищ Муслимов, а иной раз и просто Муслимов.

Пахотные земли совхоза «Галля-Арал» занимали почти всю равнинную часть обширного одноименного района, раскинувшись на площади 100 тысяч гектаров. Центральная усадьба совхоза была отстроена вблизи ж.д. станции Куропаткино, что километрах в 55 от Самарканда в направлении на Ташкент, а по территории района было разбросано несколько его отделений, включая 4-ое, если не ошибаюсь, с конторой и материально-технический базой, расположенными вблизи районного центра и совсем рядом с ж.д. станцией Милютинская и Средне-Азиатской сельскохозяйственной опытной станцией, реорганизованной в 1937 году в Узбекскую государственную селекционную станцию, а спустя некоторое время после окончания Великой Отечественной войны — в Узбекский НИИ богарного земледелия.

От станции Куропаткино до станции Милютинская по железной дороге около 23 километров, а по прямой — не более 18…20.

В небольшом, выросшем при ж.д. станции более или менее современном поселке городского типа был колхоз из 25 молоканских дворов и все присущие райцентру учреждения и службы: райком ВКП(б), райисполком с отделами, МТС, районное отделение милиции, райвоенкомат, почта, сберкасса, несколько магазинов, включая книжный, и лавочек, в также ресторанчик, куда регулярно завозили холодное первоклассное пиво из Самарканда.

Вот в этом ресторанчике я и увидел впервые в 1935 году товарища Муслимова и немного познакомился с ним, насколько это позволяла разница в социальном статусе и в возрасте. К слову сказать, товарищ Муслимов заезжал в этот ресторанчик с группой руководящих работников совхоза и его 4-го отделения не так-то редко. А я, будучи тогда — в 1935…37 годах — младшим специалистом опытной станции в возрасте 20…22 лет, бывал там же, вместе с другими сотрудниками станции во главе с нашим директором, маститым агрономом-опытником Н.В.Карповым, и того чаще. Случалось, мы и совхозцы занимали соседние столики и заводили совместные беседы. Собственно, их вели между собою старшие по службе и возрасту товарищи, находившиеся в хороших друг с другом отношениях и имевшие деловые контакты. Но не возбранялось и нам, молодежи, бросить к случаю одну-другую реплику.

Товарищ Муслимов не выделялся из общего круга посещавших ресторан работников совхоза ни внешностью, ни поведением. Был он среднего роста и слегка поджарой комплекции. Одевался как рядовой инженер-механик или госслужащий тех времен. Ни тебе зеленого цвета френча, ни галифе, что любило тогда носить начальство. Простой серый костюм и рубаха, заправленная в брюки, без галстука. Вел себя товарищ Муслимов ровно, слушал собеседников внимательно, беседу не обострял, поддерживая с восточным добродушием. В общем не кичился высоким положением, являясь примером неиспорченности властью и вызывая тем самый к себе симпатию. А был он ведь не только авторитетнейший директором совхоза-гиганта, но и членом ЦК компартии Узбекистана. Черты суховатого лица этого человека не носили четких признаков той или иной национальной принадлежности: он мог сойти как за азиата без монголоидных примет, так и за южанина-европейца, но едва ли за представителя казанских татар, которые в те годы в большом числе занимали разные посты в административном и хозяйственном аппарате Узбекистана, чему способствовало их почти полное «одноязычие» с узбеками и которых выдавал их акцент и другие особенности речи в разговорах как с узбеками, так и с русскими. А вот Муслимов говорил по-русски вполне свободно, без ошибок и запинок, как на родном языке. То ли с малых лет учился в русской школе, то ли рос в окружении русской ребятни. А вообще-то для меня и, думаю, для многих других не имело значения, какой национальности был товарищ Муслимов. По всей вероятности автоматически, так сказать, считали его узбеком.

Замечу попутно, что в ресторане том ни мы, ни совхозцы водку не пили, громкими разговорами присутствующим не мешали и вообще вели себя в высшей степени прилично. Этому способствовала и обстановка, поддерживавшаяся в этом заведении, обслуживавшимся в те годы опрятными и вежливыми дамами с как бы потухшими, но все же выхоленными лицами. Не делалось секрета из того, что это были жени репрессированных незадолго до этого ленинградцев, занимавших прежде ответственные посты.

* * *

Тот, кто не лишен хозяйственной жилки и имеет хотя бы некоторые представления об аграрных проблемах, может задаться вопросом: а откуда, мол, взялись эти пусть даже относительно свободные земли, которые можно было отвести под организацию столь крупного зернового совхоза? И вообще, что это за земли?

А вот откуда они взялись и что из себя представляли в прошлом… Почти до конца 20-х годов неорошаемые равнинные земли Узбекистана, в значительной своей части, представляли собою неиспользуемые в земледелии полупустыни и целинные степи различного уровня естественной влагообеспеченности, на которых выпасались многочисленные отары овец и в меньшей степени табуны лошадей и стада крупного рогатого скота. Овцы эти принадлежали преимущественно чарвадарам-баям, имевшим тысячные поголовья, и традиционно обслуживавшим байские отары чабанам из тех же родов, что и сами баи.

С прекращением сделанных в 1926 году некоторых послаблений баям, последние, почувствовав грядущую угрозу, своему будущему, стали сворачивать свою хозяйственную деятельность и покидать обжитые за многие поколения места. Там, где имелись доступные выходы за рубеж, многие баи стали откочевывать со всеми своими табунами, стадами и отарами под вооруженной охраной наемных проводников в Иран и Афганистан, что облегчалось еще открытым в те годы режимом границ с нашими южными соседями. Сокращение поголовья овец на территории национальных республик Средней Азии было колоссальным. Численность каракульских овец, в частности, сократилось в Узбекистане лет за пять в несколько раз. Правда, непосредственного угона овец за границу из Галля-Аральского и смежных районов, кажется, не было, так как пути отхода перекрывал Зеравшанский хребет, да и народ здешний был посмирнее — не туркмены и не узбеки-локайцы с сохранившимся у них племенным укладом, а к тому же не та была и ценность овцы — мясошерстная, а не каракульская. Но подрывающие байское овцеводство комплексы причин действовали, конечно, повсеместно, резко сокращая поголовье овец и в галля-аральской степи. Одновременно возросла потребность в хлебе как для внутреннего потребления в связи с почти полным вытеснением зерновых с поливных земель хлопчатником, так и во всесоюзном масштабе в качестве источника валюты на внешнем рынке для нужд индустриализации.

Таковы причины, сориентировавшие страну на создание сети крупных высокотоварных зерновых совхозов июльским пленумом ЦК ВКП(б) 1928 года. Во исполнение решений этого пленума сразу же был создан совхоз «Гигант» с площадью пашни в 127 тысяч гектаров на целинных землях Сельской степи, использовавшейся в прошлом на 85% под выпас многочисленных табунов лошадей донской породы и лишь на 15% — под посев яровой пшеницы на арендуемых участках. Два года спустя, были организованы крупные зерновые совхозы в Самаркандской области Узбекистана: «Галля-Арал» под руководством товарища Муслимова и «Ударник» в Зааминском районе под руководством очень дельного директора товарища Юдина, со свояком которого Ф.А.Квятковским и двумя свояченицами — Антониной и Надеждой — я был хорошо знаком лично.

Но вернемся к совхозу «Галля-Арал», о значении которого в системе аграрной политики государства я только что рассказал.

С землями этого совхоза я познакомился впервые в 1934 году. Это была слегка всхолмленная равнина с почти полным отсутствием оврагов. Здешние земли были в общем-то довольно плодородными, но под хлебопашество использовавшиеся, главным образом, лишь вблизи кишлаков, а в остальной части представлявшие собою целинные выпаса. Мне рассказывали, что до революции небольшие площади степи в наиболее плодородной западной части района время от времени арендовывали под посев яровой пшеницы богатые ферганские земледельцы или купцы. Арендованные земельные участки использовали под посев какие-то два-три года, а затем забрасывали в многолетнюю залежь, точь-в-точь как Ставропольские крестьяне на землях, арендуемых у калмыков тоже до революции. У кого конкретно ферганцы арендовывали землю и как расплачивались за аренду, я не допытывался, так как интересовался лишь агротехнической стороной дела. Но на эту тему здесь не стоит отвлекаться.

В совхозе «Галля-Арал» полевые работы проводились на тракторной тяге с момента его организации. Тракторный парк был укомплектован машинами как советских, так и американских марок. На обработке почвы использовались широкозахватные дисковые лущильники, но не потому, что они с агрономической точки зрения предпочтительнее плугов с отвалами, а потому, что обработка почвы лущильниками менее энергоемка и более производительна. Поначалу не хватало дисковых сеялок, что вынуждало часть площадей засевать с самолетов с последующей заделкой семян дисковыми лущильниками. Этот метод популяризировался даже в периодической печати некоторыми сотрудниками опытной станции: иначе, мол, сев затянется сверх агрономически допустимых сроков. И это было справедливым. Но потом, когда сеялок стало побольше, эти же самые ученые осудили метод сева с самолетов: густота, мол, посева и глубина заделки семян очень неравномерны, что наносит ущерб урожаю. И это тоже правильно.

В общем совхоз лишь постепенно оснащался сельскохозяйственной техникой, и совершенствовал агротехнические приемы выращивания пшеницы и других культур. Трудновато было и с кадрами механизаторов.

Вот в таких условиях и руководил товарищ Муслимов совхозом. Как мне представлялось тогда, да наверное оно так и было на самом деле, в совхозе не случалось острых внутрихозяйственных конфликтов как производственного, так и межнационального характера.

Для пополнения штата механизаторов директор совхоза товарищ Муслимов рисковал принимать на работу знакомых с сельскохозяйственной техникой людей с сомнительным, по понятиям властей, прошлым. Бежавший даже, как говорили, с Соловков донской казак Голобоков у него стал не только одним из уважаемых механизаторов-передовиков, но и был представлен к награждению и награжден орденом Ленина за уборку им комбайном за одни сутки 100 гектаров пшеницы. Это,   конечно, было сплошной туфтой. Но ведь «социалистическое соревнование» охватывало тогда не только различные виды производственной деятельности, но и умение создавать   мифических   порою   «героев   труда», «подтверждавших» тезис И.В.Сталина о зловредности рассуждений ученых, доказывающих наличие предельных возможностей как у машин, так и у человека. А что поделаешь? Не будешь врать — окажешься сам в числе безынициативных и отстающих, а то и «пределыциков», хотя бы на самом деле у тебя было все в порядке, даже получше, чем у других. Как делались эти рекорды, было хорошо всем известно, но об этом громко говорить не полагалось. Один из забавных случаев такого рода постараюсь рассказать в другой раз.

* * *

С 1938 года я потерял регулярную связь с «Галля-Аралом» и в течение нескольких лет не встречался с товарищем Муслимовым и, кажется, ничего о нем не слышал. За это время я около года проработал в Киргизии, потом поступил в Таджикский сельскохозяйственный институт в Ленинабаде (в прошлом и в настоящее время это — Ходжент), а в сентябре 1940 года, не имея материальных возможностей продолжать учебу, вернулся в Узбекистан. Подыскивая работу, я зашел в Самаркандскую контрольно-семенную лабораторию, где встретил сразу двух знакомых: товарища Муслимова, ставшего директором этого учреждения, и его старшего агронома Красильникова, работавшего в конце 30-х годов заведующим Куропаткинским госсортоучастком. Оба руководителя лаборатории меня, оказывается, не забыли и я быстро нашел с ними общий язык, получив назначение на должность заведующего Нарпайской районной контрольно-семенной лаборатории. Таким образом я оказался в служебном подчинении у товарища Муслимова. Он тут же мне вручил официально изложенную в книжечке методику контрольно-семенного дела и дал ряд очень дельных советов в части того, как мне надо себя держать с разным районным начальством, а также с председателями колхозов и их агрономами, то подсовывающими на анализ в лабораторию не оригинальные, а вручную очищенные от нежелательных примесей образцы семян, то не оплачивающими по счету за работу. Рекомендовал побыстрее разобраться, кто из председателей колхозов находится в особой фаворе, чтобы по возможности не вступать с ними в конфликты. А то, говорил Муслимов, могут обвинить Вас, что Вы срываете посевную кампанию, не выдавая «Свидетельства о кондиционности семян». Ну, не заплатили вашей лаборатории за анализ, внесите деньги сами, не доводя из-за этого дело до скандала. Ведь какое-то время Вы будете там чужаком, которого в районе едва ли кто будет защищать. Другое дело, что нельзя давать разрешение сеять явно непригодными семенами. Это — уже дело принципа. Тут, в случае необходимости, обращайтесь за помощью к нам, если будут нажимать районные власти. Всегда поможем.

Говорил он все это мягко, без поучительства в тоне, а отсюда и убедительно.

Почему товарищ Муслимов был снят с должности директора совхоза и выведен из состава ЦК компартии Узбекистана, спрашивать было неудобно, а от сотрудников лаборатории я об этом ничего не слышал. Но, рассуждая трезво, надо было бы подумать не о том, почему товарищ Муслимов скатился с такой высоты на положение областного чиновника среднего звена, а о том, как он при этом не попал в ежовскую мясорубку, работавшую и в Средней Азии на больших оборотах. Вот, коллега товарища Муслимова по работе, директор тоже очень крупного зернового совхоза «Ударник» товарищ Юдин, прекрасный организатор дела, был расстрелян как бы не в 1938 году, вытянув, образно говоря, несчастливый билет в ежовской лотерее, а совсем не за какие-то преступления. Правда, Юдин, в отличие от Муслимова, злоупотреблял спиртным и мог где-то сказать что-то лишнее, чего могло хватить для печального конца его судьбы.

Неоднократно приезжая в областную лабораторию по делам службы, я наблюдал товарища Муслимова в его всегда ровной и доброжелательной, но, я бы оказал, ненавязчиво твердой манере руководства. Чувствовался природный талант, усиленный за многие годы опытом ответственной работы в совхозе.

Летом 1941 года пришла война с немцами. Из тона рассуждений Муслимова не следовало, что его удручают наши неудачи первых месяцев войны, грохотавшей за многие тысячи километров от нас. Рассматривая повешенную на стене карту полушарий, он как-то высказался даже в том смысле, что теперь наши союзники — Англия и США — говорят, наверное, между собою, потирая руки: «Повоюют пусть, а потом мы будем их делить». Т.е. делить территорию ослабленных войной СССР и Германии.

Как я понимаю, товарищ Муслимов не желал победы Германии над СССР, но в силу своей азиатской настроенности допускал и в глубине души лелеял надежду на приобретение среднеазиатскими республиками полной государственной независимости в результате раздела или распада Союза. Но не на аналогичные ли результаты рассчитывали египетские полковники во главе с Гамалем Абдель Насером во время высадки в Северной Африке корпуса немецкого генерала Роммеля, мечтавшие освободиться от опеки со стороны Великобритании.

Подобные настроения проскальзывали в разговорах и других моих знакомых из числа лиц коренных национальностей, а также в замаскированной форме и у некоторых украинцев, чего я в те времена даже не улавливал четко, а понимаю только теперь. В то же время у этих самых людей, принадлежащих к коренным национальностям, было вполне доброжелательное отношение к русским, составлявшим, между прочим, основу государственного аппарата в лице вторых секретарей ЦК и любого обкома и райкома и первых заместителей председателей совнаркомов, облисполкомов и райисполкомов, имевших чаще всего более реальную власть, чем их формальные шефы. А ведь все эти руководители и надзиратели были порядком надоевшими конкурентами верхним эшелонам местных кадров. Конечно, не все эти вторые и замы были этнически именно русскими: встречались и украинцы, и татары, и армяне, изредка и евреи. Но все они были ставленниками центра, т.е. как бы представителями русских. Нет сомнения, что такая система не нравилась не только высшему узбекскому, там, таджикскому и иному местному начальству, но и многим грамотным и способным работникам среднего звена вроде Муслимова. А откуда же тогда стремительное выделение из состава Союза национальных республик в начале 90-х годов? Поражения СССР в войне никто из их руководителей, конечно, не желал, а вот мысль о возможном отделении от России витала, наверное, во многих головах. Это и удалось осуществить поколению Каримовых, Назарбаевых и Акаевых, тоже лично не настроенных враждебно к русским, но не желавших жить под их надзором. Были и есть, безусловно, во всех слоях коренного населения Средней Азии, включая, не в последнюю очередь, и интеллигенцию (как и на Украине, между прочим) отпетые националисты, настроенные резко антирусски, но судьба новых государств этого региона, пока по крайней мере, не в их руках. Сваливать же вину за распад Советского Союза исключительно на М.С.Горбачева и Б.Н.Ельцина безграмотно, а для считающих себя марксистами и глупо к тому же. Другое дело, что Россию позволили при этом бессовестно обкорнать, это действительно вина российского руководства во время распада Империи и беда наша, и позор навеки: безрассудные территориальные «подарки» товарищей Сталина и Хрущева «братским республикам» не вернули даже!

Но не будем уходить далеко от основной темы. В одно из моих посещений областной лаборатории летом 1941 года я не застал товарища Муслимова на рабочем месте и узнал от сотрудников, что поехав в командировку в Ташкент, он бил там арестован и посажен в тюрьму, а на место директора лаборатории назначен Красильников. Невольно подумалось: не его ли разговоры на политические темы явились тому причиной?

* * *

Но не прошло и двух месяцев, как товарищ Муслимов вернулся в Самарканд, но почему-то на работе восстановлен не был или, может быть, сам не захотел восстанавливаться то ли из чувства неловкости, то ли не считая уместным создавать проблемы Красильникову.

Нисколько не из-за обывательского любопытства, а лишь с целью выразить Муслимову свое сочувствие я пошел навестить его на дому по сообщенному мне адресу. Жил Муслимов в старом городе, в несколько модернизированном на русский манер доме, стоящем в окружении фруктовых деревьев и винограда. Во дворе выложенный кирпичом пруд-хауз. Около хауза широкая деревянная тахта, покрытая слегка потертым ковром местной выделки. Усадив меня на эту тахту, Муслимов предложил мне, по местному обычаю, попить с ним чаю. От чая я отказался, найдя для этого какую-то причину, хотя поступать так было не совсем прилично. Так, без чаепития, мы и посидели с Муслимовым за разговорами часок-другой на этой тахте. Собственно-то, он рассказывал, а я слушал, не задавая, кажется, никаких вопросов.

А с его арестом дело обстояло, оказывается, следующим образом. Находясь в командировке в Ташкенте, Муслимов как-то вечером посетил своих знакомых, отмечавших какое-то семейное торжество. К столу подавали вино, и Муслимов порядком задержался в гостях. Покинув приветливых хозяев поздно вечером, он пешком отправился в гостиницу. По пути потянуло закурить, но в кармане не оказалось спичек. Увидев стоящего на перекрестке улиц милиционера, Муслимов подошел к нему и попросил огоньку. Милиционер-узбек возмутился и стал свистеть. Подбежали еще два милиционера или дружинника, тоже узбеки, которым постовой настойчиво предлагал быть свидетелями «злостного хулиганского поступка», совершенного Муслимовым в пьяном виде. А когда те засомневались в этом, последовал сильный аргумент постового: «Не видите разве, что он таджик!» Это сработало.

Повели в отделение милиции, против чего Муслимов не возражал и даже мысли не допускал, что его могут там задержать. Видится, не испарилось тогда еще чувство иммунитета у бывшего члена ЦК компартии Узбекистана, Но дело закрутилось. Убедившись, что от него пахнет вином, Муслимова посадили в КПЗ. А назавтра уже состоялся суд, приговоривший его к двум годам тюремного заключения согласно «свежеиспеченному» Указу о борьбе с хулиганством.

Так  бывший  известнейший  хозяйственник  и высокопоставленный партийный деятель в одночасье, можно сказать, попал в одну камеру с разными воришками, жуликами и прочими правонарушителями, как представлял себе до этого обитателей тюремных камер сам товарищ Муслимов.

Но на поверку оказалось не совсем так. Среди прочих заключенных в камере встречались не только ни в чем не повинные люди, но даже и такие, которые не могли понять, за что их засадили. А дело все в том, что в те годы наша жизнь в значительной мере регулировалась системой Указов. Опоздал на 21 минуту на службу — получай два месяца принудительных работ с вычетом 20% из зарплаты. Ушел самовольно, т.е., как тогда говорили, сбежал — год тюрьмы. Схулиганил — два года. Попытался проехать на товарняке — три года тюрьмы. Так поддерживали на производстве и в быту «общественный порядок», который многими сейчас оплакивается.

Муслимов рассказал мне два-три курьезных случая на эту тему, из которых и на него, и на меня особенно сильное впечатление произвела вот такая беда, свалившаяся на голову одного горемыки. Это был дехканин-узбек из какого-то горного кишлака Кашка-Дарьинской области. Вместе с сотнями других колхозников из тех мест он был направлен на большую «народную стройку» — сооружение Катта-Кургансксго водохранилища на реке Зеравшан емкостью в три миллиона кубометров. Провожали их на ж.д. станции Карши с музыкой и речами, рассадив потом в красных вагонах. Отработав положенное время, этот дехканин отстал от своих земляков и решил возвращаться домой самостоятельно. Решил-то решил, да не вернулся, хотя помнил с какой стороны подъезжали к Катта-Курганскому вокзалу, и было понятно, в какую сторону надо отъезжать от него. Но беда состояла в том, что на станции останавливались поезда только с зелеными вагонами, т.е., как он понимал, не для пассажиров, возвращающихся со стройки. А поезда с нужными ему красными вагонами с грохотом проносились у неге под носом без остановки. И как только один из товарных поездов затормозил около платформы, наш горец, не видевший прежде никаких поездов вообще, рванулся вперед и вскочил на подножку красного вагона. Да не тут-то было. Его сразу же схватили, сдали в милицию и через день осудили, на три года тюремного заключения. Вот и недоумевает этот дехканин из заоблачного кашка-дарьинского кишлака: почему на стройку отправляли торжественно в красных вагонах, а за попытку вернуться в таком же вагоне со стройки домой сажают в тюрьму на три года.

Рассказывал Муслимов и другие тюремные истории, оказавшиеся для него, бывшего члена ЦК компартии Узбекистана, совершенно неожиданными и производящими угнетающее впечатление.

А случившееся с самим Муслимо вым, попавшему в тюрьму из-за, якобы, неуважительного отношения к постовому милиционеру-узбеку и по причине своей принадлежности не к той же национальности, к которой относился сам милиционер — ведь это вопиющее безобразие. Но на последнем случае надо остановиться немного подробнее.

До моей последней, только что описанной встречи с Муслимовым, я, как уже упоминалось, вообще не задумывался насчет его национальности, автоматически, так сказать, относя его к узбекам. А он, оказался таджиком, что меня нисколько не смутило. Среди обеих этих национальностей, как |Мне представлялось прежде и представляется теперь, преобладают люди, заслуживающие уважение. Но в контексте рассказанного об аресте Муслимова милиционером-узбеком надо сделать следующее пояснение. Никакой, конечно, вечной, бескорыстной, братской дружбы между народами республик Средней Азии и Советского Союза в целом не существовало. Это один из целеустремленно внедрявшихся в наше сознание политических мифов. Говоря о межнациональной дружбе в бывшем Советском Союзе, мы часто на самом деле вспоминаем личную дружбу с представителями других национальностей, в том числе соседскую дружбу, а также случаи счастливых межнациональных браков, известные и мне лично. Но обязан сказать, исходя из многолетнего моего опыта, вполне определенно, что и глубокой межнациональной вражды, — как среди коренного населения, так и между ним и приехавшими за последнюю сотню лет в Среднюю Азию людьми разных народностей — не было. А вот натянутость отношений, особенно на бытовом уровне, безусловно, имела место. В том числе между узбеками и таджиками в Узбекистане. Здесь не стоит рассуждать о разных причинах этой натянутости. Достаточно, пожалуй, лишь отметить, что за пределами горных районов Средней Азии, населенных преимущественно таджиками (а в высокогорий и киргизами, если быть точными), последние, т.е. таджики, преобладают в городах (Бухара, Самарканд, Ходжент), а узбеки — в сельской местности. А этого уже достаточно для некоторой их отчужденности, как это наблюдалось повсеместно в прошлом даже в одном народе.

Я мог бы привести много взятых из собственного опыта убедительных примеров недоброжелательства узбеков по отношению к таджикам. Но, не считая нужным тратить на это время, приведу лишь такой пример. Мой коллега по профессии, селекционер-зерновик из Узбекского НИИ богарного земледелия, рассказывая о том, что их директор повесился в ташкентской гостинице, добавил с пренебрежением и в некотором роде с насмешкой: «Да, он ведь пьяница и таджик к тому же». Есть и другие особенности в отношениях между народами Средней Азии, выражающиеся в подсмеивании над характерными для них манерами. Примерно так же, как русские подсмеиваются над- «хохлами» — украинцами, а украинцы — над «москалями» — русскими с большим или меньшим оттенком добродушия. Конечно, все это — чепуха. Хуже пренебрежительное отношение к простому народу из коренных национальностей некоторой части необразованных русских, особенно самодовольного безграмотного бабья, что меня глубоко возмущало.

Что касается пришлого населения, то оно почти без различия национальностей тянулось в те времена к русским. даже татары, не говоря уже о чувашах и мордвинах, которые вместе с белорусами и большинством украинцев вообще не отделяли себя от русских, как правило. Точнее сказать, сходило за русских, в отличие от армян и от осетин, державшихся обособленно и тяготевших к горному Таджикистану, где, кстати, язык местного населения (т.е. таджикский), одной группы с осетинским.

Но это я рассказываю о том, как оно было в 30-х — 40-х годах. Сейчас отношение коренных народов Средней Азии к русским несколько ухудшилось, говорят, но не катастрофически и в разных местах по-разному. Надо полагать, с налаживанием там экономической обстановки межнациональные отношения улучшатся.

У Муслимова, как и у почти всех по-настоящему культурных людей, не чувствовалось никаких черт национальной недоброжелательности. В том числе и к узбекам после неприятностей, устроенных ему узбеками в Ташкенте, где значительно преобладают как раз узбеки, а не таджики, в отличие от многих других городов и городков Узбекистана.

Освобождению Муслимова из тюрьмы посодействовали старые друзья — дело-то не политическое, ничем не рискуешь.

Нашел ли, он для себя потом подходящую работу или нет, я не знаю. * * *

Я впервые приехал в Среднюю Азию в 1930 году, а с 1931 по 1945 год работал там в разных республиках и на разных должностях. Превратившись в отрочестве в социального сироту и оказавшись выброшенным на чужбину всего лишь с семилетним образованием в возрасте 16 лет, и не получая, за самым редким исключением никакой материальной помощи со стороны, я в Средней Азии сначала приобрел специальность агронома-практика, потом сдал экстерном за курс сельскохозяйственного техникума и получил таким образом профессию уже официально. Здесь же сделал первые шаги в науке и стал публиковаться в специальных журналах.

И, наконец, Средняя Азия — это та арена, на которой я сформировался как гражданин в доступных, конечно, для тех времен пределах. Здесь же я нашел спутницу своей жизни, а также обзавелся многими добрыми друзьями из числа лиц разных национальностей, чему способствовало овладение мною двумя основными, не родственными между собою, языками народов Средней Азии — узбекским и таджикским.

В результате всего этого я внутренне стал ощущать Среднюю Азию как бы своей второй родиной и, вернувшись в 1945 году на землю своих ближайших предков — Ставрополь, еще долго говорил, что у нас, мол, там, то есть в Средней Азии, и так далее. Поэтому-то я во время своих отпусков неоднократно посещал Среднюю Азию, но чаще всего и дольше всего бывал в Узбекистане, на бывшей сельскохозяйственной опытной станции в Галля-Аральском районе Самаркандской области, где у меня было много друзей и близких знакомых, которых я, к сожалению, терял постепенно одного за другим безвозвратно. В последний раз я побывал там в 1980 году, ровно через 50 лет после первого моего приезда в эти края. Первое, что мне бросилось в глаза, так это совсем другой вид полей совхоза «Галля-Арал», Вместо спокойного, слегка волнистого рельефа бывшей здесь до 30-х годов девственной степи я увидел изрытую оврагами и как бы поэтому всхолмленную и даже слегка побуревшую пашню. Пятидесятилетняя работа плуга, без применения защитных противоэрозионных мер, сделала свое недоброе дело. Правда, как я выяснил из бесед с учеными института богарного земледелия, урожаи пшеницы пока еще удавалось поддерживать здесь на приличном уровне за счет интенсивной обработки почвы и применения минеральных удобрений.

Вспоминая «старину», я поинтересовался особо: слышно ли что-либо о судьбе первого директора совхоза «Галля-Арал» товарища Муслимова? Оказалось, что он все еще жил тогда в Самарканде и что как раз тем летом его приглашали на торжества, посвященные пятидесятилетию совхоза. И что он, поблагодарив за приглашение, отказался приехать, сославшись на нездоровье: ему ведь перевалило к тому времени за 80 лет.

Значит не зря самоотверженно поработал товарищ Муслимов, организуя и укрепляя совхоз — не забыли ведь здесь его и по прошествии более сорока лет после того, как он покинул директорский пост и эти места вообще.

В Самарканд я тогда к нему не поехал, о чем жалею и до сих пор. И он, думаю, был бы рад, и узнал бы я от него много такого, о чем не догадывался даже спросить в свои 26 лет при последней встрече с Муслимовым после освобождения его из ташкентской тюрьмы. А теперь — т.е. в 1980 году встретились бы два многоопытных старика и задушевно побеседовали бы о многом-многом. Мне ведь тогда было уже 65 лет. Да не состоялась эта встреча. Вот жалость-то какая. А у меня тогда и время на поездку было и деньги были, а от станции Милютинская до Самарканда всего лишь около 80 километров пути по железной дороге. А ведь Муслимов должен был хорошо помнить дореволюционное еще время: и Джизакское, там, восстание 1916 года против мобилизации местного населения в армию на тыловые работы, и быт самаркандских кустарей, и весь городской уклад тех времен.

Упустил я неповторимый случай. А сколько их, подобных случаев, в нашей жизни мы упускаем?! Вот у папы не спросил то-другое-третье. Вот с покойным братом надо бы было вовремя поговорить о том — о сем. Жене, тоже давно ушедшей в мир иной, сказал как-то не так, как следовало, и не попросил прощения, а в другой раз не сказал того, что надо было бы сказать. Не вернешь всего этого и не исправишь эти промахи. Вот оно-то как уходит одно за другим неуловимо.

2000 г.

Гармские «Инициативы»

1. Немного о Гармской области

В октябре 1941 года, не имея материальной возможности продолжать учебу в Узбекском Государственном Университете, я, — вслед за одним из моих старших братьев, Игорем, — посчитал своим долгом пойти добровольцем в Красную армию, сражавшуюся о наступавшими тогда почти на всех фронтах немецкими войсками. Брата Игоря взяли, как он и просил, в формировавшиеся тогда в среднеазиатских республиках из выходцев с Северного Кавказа казачьи части, а меня на взяли в соответствии с действовавшими еще на первых порах войны ограничениями по состоянию здоровья, а конкретно — из-за острой близорукости. Сказали, что пришлют повестку, когда надо будет. Брат Игорь провоевал на Карело-финском фронте до конца 1942 года, после чего от него перестали приходить письма, а о его судьбе мы не смогли узнать абсолютно ничего, несмотря на многочисленные наши запросы, начатые в 40-х годах и продолжавшиеся вплоть до 80-х.

Оставшись вольным казаком — без работы и крыши над головою, я махнул из Самарканда в Сталинабад, надеясь поступить на работу на Таджикскую госселекстанцию, где незадолго до этого работал мой другой старший брат. Олег, перешедший затем в наркомзем. Вот этот мой брат и составил мне протекцию, договорившись с директором республиканской контрольно-семенной лаборатории Казаковой о назначении меня на должность директора Гармской областной контрольно-семенной лаборатории.

Там, в Гарме, я и проработал с декабря 1941 года по апрель 1945, будучи дважды перемещенным по служебной лестнице с повышением и закончив работу в Таджикистане в должности главного агронома Гармской области. В ответ на мою просьбу я был направлен телеграфным распоряжением наркомзема СССР на работу в Ставрополь, т.е. на мою родину, в рамках правительственной программы восстановления сельского хозяйства в освобожденных от немецкой оккупации районах страны. Пробыв в пути 26 суток, я прибыл в Ставрополь 10 мая 1945 года — на второй день после Победы.

Но я не собираюсь рассказывать о моем житие-бытие на Ставрополье, где я проработал при одном деле ровно 55 лет, а поведу речь кое о чем из того, с чем мне приходилось сталкиваться по работе или о чем удалось узнать из разных источников за время моей работы в Гармской области, имея в виду те нестандартные, так сказать, но отражавшие обстановку того времени и тех мест, происшествия и случаи, которые иначе исчезнут за чертой забвения. Вот несколькими такими незамысловатыми рассказами я и открываю серию очерков, связанных с этим горным краем.

* * *

Но сначала вкратце о самой Гармской области. Гармская область была организована в 1939 году, охватив территорию двух дореволюционных бекств Бухарского ханства: Каратегинского и Дарвазского. Административным центром области был определен поселок городского типа Гарм, он же центр одного из 11 районов этой области, а именно Гармского. Территориально и топографически Гармская область составляет конгломерат горных хребтов Западного Предпамирья с высочайшими вершинами (вплоть до 7105 м над уровнем моря) и глубоких долин, прорытых могучими реками: Обихингоу, Сурхобом, Вахшем и Пянджем, составлявших единую водную систему бассейна Аму-Дарьи и являвшихся основным источником ее питания.

Население области, сосредоточенное, в основном, в горных долинах,  подвергается систематическим  угрозам специфических стихийных бедствий, Это и снежные обвалы (тарма), и грязево-каменные потоки (сели), и землетрясения. Снежные обвалы порою хоронят под собою путников, а то и целые кишлаки, сплющивая под собою жилые и хозяйственные постройки. Случается, однако, и так, что теряющий скорость обвал передвигает по ходу своего движения отдельные не до конца разрушенные строения на новые места вместе с находящимися там людьми и домашним скотом. По крайней мере мне рассказывали об одном невероятном происшествии, при котором помещение сельского совета вместе с его председателем оказалось перемещенным на противоположную сторону ущелья, что напоминает сказку из серии похождений Хаджи Насреддина, весьма популярных у таджиков и узбеков. А вот совсем не сказочный случай произошел летом 1922 года, когда снежный обвал похоронил под собою отряд и обоз с оружием одного из наиболее опасных организаторов басмаческого движения в Таджикистане, бывшего военного министра Турции Инвера Паши вместе с ним самим. Достигая дна долины, обвалы создают заторы на реках и скопление тем самим огромных масс воды, которая рано или поздно прорывает затор и устремляется вниз по руслу реки, образуя грязево-каменный поток (сель), сметающий на своем пути мосты, мельницы и другие строения, а на выходе из ущелья покрывает большие пространства вязкой массой, преодолеть которую не может в течение нескольких дней ни конный, ни пеший.

Землетрясения разной силы здесь весьма часты и порою разрушительны. Так, известное Гармское землетрясение 1941 года повредило в Гарме многие строения и, в частности, буквально снесло вторые этажи административных зданий. За время моей работы в Гармской области там произошло несколько локальных разрушительных землетрясений: в Оби-Гармском и Тавиль-Даринском районах и в самом Гарме во время, правда, моего там отсутствия в связи со служебной командировкой, когда полностью обрушилась лицевая стена нашего облЗО. Менее сильные землетрясения в тех местах вполне обычны. Скажу, не вдаваясь в подробности, что землетрясениям предшествуют своеобразные идущие из глубины сигналы, достаточно четко ощущаемые не только животными, что общеизвестно, но и бодрствующими людьми, находящимися в неподвижном состоянии, особенно сидящими за столом. Приходилось наблюдать, как за секунду до толчка некоторые наши сотрудники подскакивали со своих стульев и мчались к дверям (или открытым окнам), стремясь моментально покинуть помещение. Так поступали те, кто уже побывал под развалинами своих квартир или служебных кабинетов. Мы же, «новички», демонстрируя свое «геройство», не трогались с места, т.е. вели себя довольно глупо.

Такова местная «экзотика», с которой горцы сжились и не хотят менять свою неласковую и часто полуголодную родину на любое иное местожительство, будь то хотя бы и плодородные земли Куляба и Вахшской долины, куда их систематически переселяли в организованном порядке и откуда они в массе бежали обратно в свои горные кишлаки, отрезанные зимою на несколько месяцев снежными заносами не то что от районных центров, но и от таких же самых ближайших кишлаков. В связи с этим хочется рассказать об одном эпизоде, имевшем место в одной из моих поездок по области.

Посещая отдаленный Сангворский район, я раза два останавливался в придорожной чайхане, расположенной примерно на половине пути между Тавиль-Дарой и Сангвором. Чайханщиком там был старичок-узбек из Ферганы, не помню, каким образом попавший в эти места, где встретишь узбека не так-то часто. Владея в достаточной мере узбекским языком, но не выучив еще к тому времени таджикский, я с удовольствием беседовал с этим чайханщиком на разные темы, относящиеся, среди прочего, к дореволюционным временам, когда как раз в Фергане служил мой родной дядя Исакий. Оказалось, что мой знакомый узбек-ферганец помнил поименно тех русских чиновников, у которых ему приходилось работать по хозяйству, и их жен. Вспомнил о их подарках на русские праздники, о крашенных яйцах на Пасху.

Не удивительно, что я и дальше надеялся встречаться с этим стариком, к которому проникся симпатией. Но вот однажды, в очередном рейсе в Сангвор я встретил в чайхане нового «хозяина» — молодого демобилизованного из армии по ранению таджика. Расспросив его, узнал, что воевал он и был ранен на Украине, а лечился в госпитале в Кисловодске. Отвечая на мои вопросы, он сказал, что на Украине местность для сельского хозяйства хороша, так как поля там ровные, без косогоров. Но не все ладно. Воду достают ведрами из глубоких колодцев с помощью длинной палки, закрепленной на столбе, т.е. с помощью журавля, «А здесь, вот смотри, нагнулся, зачерпнул чистую воду из ручья и заливай в самовар», что он продемонстрировал мне тут же. Кисловодск ему хотя и понравился, но в нем он нашел, не помню какой, недостаток. Когда же я спросил, где ему больше всего понравилось, он ответил без запинки: «Здесь — это моя родина!» (ватан по-ихнему). Вот так-то.

Родина, конечно, для любого незаменима. Но что касается Гармской области, то она к тому же необычайно красива во всем своем разнообразии гор, долин и перевалов с ледниками под ними и над ними, горных степей и лугов с редким древостоем вечнозеленой арчи на северных склонах и распускающим свои розовые цветы уже в начале марта диким миндалем — на южных, ореховых лесов, разноцветных каменных осыпей над дорогами, могучих рек, серпантин и оврингов (висящих над пропастями троп) и чертовых мостов, цветущих садов на дне долин и блистающих вечными снегами вершин хребтов. А надо всем этим голубое южное небо. Едешь верхом вдоль кромки бездонного обрыва и вспоминаешь слова поэта: «Я оглянулся. Мир прекрасен. Под солнцем места хватит всем. Но беспричинно и напрасно один воюет он. Зачем?» (передаю по памяти и наверное неточно). Шла ведь в это время кровавая Вторая Мировая война, да и в самой Гармской области порою не все было спокойно, о чем я еще расскажу в другом очерке.

И еще чуть-чуть об украшающем Гармскую область животном мире. Помимо обычных для всего Таджикистана зайцев, лисиц и волков, здесь сохранились еще в высокогорье дикие козы и барсы, в долинах встречались дикие кабаны, а на прогреваемых солнцем холмах — колонии исчезнувших уже почти в России сурков. Среднеазиатский неагрессивный (как и кавказский) бурый медведь был (и, полагаю, остался) обычным обитателем средней полосы гор, забредающим порою в населенные пункты, включая и состоящий из группы мелких кишлаков районный центр Сангвор. Там, кстати, инструктор-бухгалтер Петрунин угощал меня однажды копченой медвежатиной. Из птиц эндемичны здесь редко встречающиеся, однако, горные индейки (улары) и широко распространенные каменные куропатки (кеклики). Орлы в полете, и грифы вокруг падали весьма обычны. В кишлаках много полудиких голубей-горлинок и аистов. Те и другие под защитой местного сельского адата.

Основное коренное население области составляют таджики, и только в одном, прилегающем к Горному Бадахшану районе (Джиргитальском) живут киргизы. Язык местных таджиков не вполне идентичен, но близок к литературному, хотя может быть, этому отчасти способствовала школа. Калаихумбские таджики, т.е. живущие на границе с Афганистаном по Пянджу, утверждают, что у них был раньше другой, плохой, язык. Но отличался ли он от нынешнего реально, судить не могу, так как и был-то в Калан-Хумбе всего один раз.

* * *

Исторически каратегинские таджики были в натянутых отношениях с проживающими в Курган-Тюбинской области узбеками-локайцами. Дело в том, что сильное, хорошо организованное и вооруженное племя локайцев оттесняло каратогинцев с их летних выпасов (джейлау), не останавливаясь перед применением оружия, о чем хорошо помнили таджики в годы моего пребывания в Гармской области. Какой-либо отчужденности в отношениях с проживающими за Пянджем, в Афганистане своими соплеменниками у дарвазских таджиков не было и в помине. Дело в том, что оба берега Пянджа столетиями входили в Дарвазское бекство и лишь 1895 году по соглашению с Англией левый (южный) берег, вместе с Ваханским коридором, был отдан Афганистану, чтобы исключить возникновение общей границы между находящейся в вассальной зависимости от Российской Империи Бухарой и подвластной тогда Британской короне Индией. Но эта геополитическая оказия не прервала начисто родовых и родственных связей между жителями обеих берегов могучей реки. Контакты поддерживались вполне легально до 1930 года, т.е. до официального закрытия среднеазиатских границ СССР с соседними странами. Побывав как бы не в 1943 году в Калан-Хумбе, я узнал, что наши таджики вполне осведомлены о жизни их сородичей на афганской стороне. Знают поименно, кого мобилизовали в афганскую армию, кто пришел из армии на побывку. Таджики с той стороны были тоже порядочно осведомлены о наших делах. Рассказывают, что как-то оттуда кричали (в шутку, конечно) проезжавшему верхом вдоль Пянджа первому секретарю райкома партии Нульвандского (соседнего с Калаи-Хумбским) района: «Рафик Котов, инджа бие» (товарищ Котов, иди сюда!). Замечу попутно, что переговоры через реку с нашей стороны немедленно пресекались пограничниками, появляющимися словно как из-под земли. Да и слышать голоса через реку удается лишь в тех местах, где обе тропы (того, что можно назвать дорогами, тогда ниже Калам-Хумба, не было вообще) поднимаются метров на 100 над рекою. А там, где тропы спускаются ниже, и во всю глотку кричать бесполезно, так как все заглушается свирепым ревом реки.

Не пропускать в Таджикистан бегущих сейчас через Пяндж от талибов таджиков — большой грех, по-моему. Ничего, кроме возмущения не вызывает у меня насмешливая реплика одного из самодеятельных, кажется, комментаторов с экрана телевизора в адрес этих несчастных беженцев, что чуть более 10 лет тому назад они, мол, стреляли в наших солдат, а теперь ищут у нас же зашиты. Не стреляли бы, если бы мы не вторглись в Афганистан по просьбе нами же созданной клиентуры. Давно надо попросить прощения у афганцев за принесенную нами на их землю беду, последствиям которой не видно конца.

* * *

Кроме коренного населения в Гармской области в начале 40-х годов проживали многие сотни советских граждан самых разных национальностей, прибывших сюда, из других республик. Среди них были централизованно направляемые советско-партийные работники и окончившие высшие и средние учебные заведения специалисты: врачи, агрономы, ветеринары, связисты и т.п. но большинство из прибывших в Предпамирье, как и в Советскую Азию в целом, составляли лица, искавшие счастье на чужбине, либо в надежде найти здесь более высокооплачиваемую работу, чем имели на родине, либо посчитавшие за благо уехать подальше от дома, где в новые времена им стало жить не только не комфортно, но порою и небезопасно. Эти люди составляли как бы внутреннюю эмиграцию, включающую бывших дворян, офицеров и эсеров, ускользнувших от раскулачивания зажиточных крестьян и — от реквизиции имущества нэпманов и их детей, а также отбывших советскую ссылку и не получивших разрешения вернуться на родину священников и другого несчастного люда. Все они старались устроиться, и в массе устраивались, на государственную службу, практически не подвергаясь преследованиям со стороны Советской власти, поскольку по схеме Сталина в Средней Азии главную опасность социалистическому строительству представлял совсем не этот народ, а буржуазные националисты со своим вооруженным крылом — басмачеством. Правда, с приходом в руководство НКВД Н.И. Ежова, руки последнего дотянулись и до таких «среднеазиатцев», многие из которых, но не все, потом были выпущены из камер в той или иной мере помятыми, а то и покалеченными. О некоторых из таких людей я, вернее всего, упомяну в других своих рассказах.

Пришлое население Гармской области составляло к началу ВОВ, образно говоря, малый срез этой «внутренней среднеазиатской эмиграции». Но с началом войны до Средней Азии докатилась новая переселенческая волна. В Гармской области, в частности, появились беженцы из оккупированных немцами территорий, среди которых были не только русские и украинцы, но и прибалты, а также евреи из Молдавии и даже Польши, которых, возможно, Предпамирье притягивало не только в силу своей колоссальной удаленности от фронтов, но и из-за близости к Британской Индии, над чем сейчас можно посмеиваться, но не казалось, смешным убежавшим из-под носа немцев евреям.

Одновременно, судя по моим невольным наблюдениям, в Гармской области появились и уклоняющиеся от призыва в армию как на свой страх и риск, так и с помощью высоких покровителей, устраивавших своих близких на бронируемые должности. Первые довольно быстро исчезали, пополняя, возможно, штрафные батальоны, а вторые задерживались на продолжительное время.

* * *

В следующих ниже трех очерках я расскажу о некоторых неудачных и даже сомнительных в морально-этическом плане гармских «инициативах», являвшихся вполне типичными для кабинетного творчества тех времен. Оговорюсь сразу, что в те годы осуществлялись и крупномасштабные дельные проекты в Среднеазиатских республиках вообще и в Гармской области, в частности, хотя и более скромные. Отмечу среди последних проведение Яхок-Пастского оросительного канала в Гармском районе, строительство гидроэлектростанции и начало закладки нового областного центра — города Новобад в более удачном, чем Гарм, месторасположении. Да и мною лично было организовано большое доброе дело — исключение нескольких тысяч гектаров горно-степных угодий из разряда пахотных земель с переводом их в разряд выпасов и с соответствующим уменьшением объема хлебозаготовок в нищавших под их тяжестью нескольких киргизских кишлаков Джиргиталя.

Поскольку во всех трех очерках, о которых я упомянул, будут от случая к случаю фигурировать одни и те же персоны, мне представляется удобным дать им общую характеристику, так сказать, уже сейчас.

Начну с заведующего сельскохозяйственным отделом Гармского обкома партии В.И.Суконкина.

Василии Иванович Суконкин был родом из коренных петербуржских рабочих. Постоянная уравновешенность и завидная работоспособность помогли ему, по-моему, продолжительное время продержаться на довольно высоком посту в обкоме партии без каких-либо осложнений. Говорили, правда, что он был на хорошем счету у одного из секретарей ЦК, некоего Обноскина, который ему покровительствовал. Но для хорошего работника это не должно служить укором. Был Василий Иванович сухощав, глубокие морщины бороздили его щеки и высокий лоб, венчавший слегка вытянутое лицо с прямым носом. Спокойные, слегка как бы грустные серые глаза отражали лучшие черты характера их хозяина. Голоса он никогда не повышал и всегда терпеливо выслушивал разные возражения, не пытаясь давить авторитетом своего служебного положения и возраста. Сказывалась присущая коренным петербуржцам культура общения. Одевался Василий Иванович, в отличие от многих ответработников того времени, в чисто штатскую темную пиджачную пару и, как говорится, не с иголочки.

Мое знакомство с Василием Ивановичем не выходило за рамки служебных контактов. Разговаривать с ним на «посторонние темы» или хотя бы услышать какое-то даже беглое замечание по поводу происходивших тогда событий мне не приходилось ни разу. Отчасти это объясняется, пожалуй, разницей в нашем служебном положении, включая мою беспартийность, а отчасти и тем, что Василий Иванович был старше меня лет на 15. Но помимо этого имела значение и его привычка держать язык за зубами, что было вполне естественным для партийных работников, обладавших кое-какой информацией, не предназначаемой для общего сведения. А может быть у Василия Ивановича имелись и иные, специфические, к тому причины.

В связи с только что изложенным, я не мог достоверно знать мнений Василия Ивановича относительно событий, происходивших в те годы в стране и в мире. Но мне казалось, что его взгляды не вполне совпадают с официальными трактовками, отражавшимися в центральных газетах. На эту мысль меня наталкивали продолжительные, как бы конспиративные, беседы Василия Ивановича с одним из моих предшественников по должности главного агронома нашего облЗО Павлом Уваровичем Шелеховым, двери из квартиры которого выходили в тот же самый коридор, что и из моей. П.У.Шелехов бил выходцем из ивановских ткачей. В гражданскую войну он в совсем молодом возрасте воевал в кавалерийских частях Красной армии против белоказаков. В 30-х годах Павел Уварович окончил сельскохозяйственный институт и был направлен в Таджикистан «на укрепление здесь Советской власти», как он рассказывал моему старшему брату Олегу. А в 1937-38 годах ему пришлось проходить школу политического образования повторно — в камерах ведомства Н.И.Ежова в Сталинабаде. По словам Павла Уваровича, оказавшись там, он, как и другие арестанты-партийцы, первое

время полагал, что их аресты и издевательства над ними — результат либо чьей-то ошибки, либо вредительства, о чем не знает Сталин. Над такими суждениями в открытую подсмеивались их сокамерники из числа бывших эсеров и меньшевиков. А постепенно и у Павла Уваровича, по его словам, трансформировалась точка зрения на разные идеологические проблемы, включая и отношение к личности Сталина. В общем он, как и многие его сверстники, склонялся к тому, что Сталиным было допущено искажение самих советских принципов, с верой в которые они вступили в свою сознательную жизнь и которую все еще сохраняли.

Разные вопросы из области планирования и отчетности мне приходилось предварительно прорабатывать или решать вместе с заведующим планово-экономическим отделом нашего облЗО Леонидом Лукичом Байджураком, имевшим высшее агрономическое образование и отличавшимся завидной работоспособностью. Судя по фамилии, был он по происхождению украинцем, что не находило никакого отражения в его речи и, прошу извинить, в характере и суждениях. Разве что не выпячиваемый им наружу, а как бы скрытый, юмор носил, отчасти, украинскую манеру пользоваться этим бытовым жанром. Его жена, Валентина Сеничкина, была в нашем кругу заправской певуньей, но исполняла, как помнится, только русские песни. В семье Байджураков был еще глухонемой от рождения их сын лет шести-семи. Родители намеривались определить его с появлением к тому возможностей в школу-интернат для детей с таким физическим недостатком, функционировавшим, по их данным, в городе Армавире на Кубани. Однако, к моменту моего отъезда из Гарма Байджураки еще не трогались с места. А появились они в Гарме немногим раньше меня, в первой половине 1941 года, после того как Леонид Лукич отсидел за решеткой где-то на Урале свой годичный срок в соответствии с нормой, установленной сталинским указом о наказании за самовольный уход с работы. Спасибо хоть батогами не лупили, как это было принято по отношению к убегавшим от помещиков крепостным крестьянам в допугачевское время.

Леонид Лукич был очень обязательным человеком и, надо сказать, отменным службистом. В отличие от некоторых моих сослуживцев по облЗО, его можно было отнести к числу совсем, или почти совсем, непьющих. Не хвалю его, однако, за то, что он явно не пытался овладеть таджикским языком либо потому, что не рассчитывал здесь надолго задерживаться, либо не испытывал интереса и уважения к «непрестижным», по мнению многих русскоязычных, среднеазиатским языкам. Для людей образованных это, по-моему, просто непростительно. Мало того, что как на таджикском, так и на узбекском языках, или близких к ним, говорят многие миллионы людей в разных странах, таджикский (ирано-таджикский) столетиями был также и языком межнационального и межгосударственного общения и языком межкультурного обмена на Ближнем и Среднем Востоке, подобно тому как французский в Европе в XVII…XIX веках. Да овладение хотя бы основами любого неродного языка является большим вкладом в повышение уровня собственной образованности и культуры любого гражданина любой национальности.

Перейдем теперь к рассказам о «гармских инициативах».

 2. Шульмакский Карагодин

Где-то в середине ВОВ едва ли не все газеты нашей страны сообщали о выдающемся патриотическом подвиге алтайского колхозника Карагодина, вспахавшего на сменных лошадях в течение одного светового дня участок поля размером более шести гектаров. А ведь это в десять раз превышало дневную норму выработки на живом тягле, и было под силу лишь тяжелому трактору ЧТЗ. Да и сама целесообразность такого рекорда вызывала большие сомнения. Неужели в середине ВОВ на Алтае возникла столь значительная избыточность конского поголовья, что некому было запрягать лошадей в плуг, если и в прежние времена пахали сплошь да рядом не только здоровые мужчины призывного возраста, но и старики, и подростки, а при необходимости и женщины? Что же касается физической возможности пахаря выполнить такой объем работы за один день, хотя бы и на сменных лошадях, то с этим мы попробуем разобраться немного погодя, когда речь пойдет о подобном рекорде, но имевшим место уже не на Алтае, а в Западном Предпамирье, а конкретно — в бывшем Шульмакском районе, бывшей Гармской области, бывшей Таджикской ССР.

Замечу к слову и не в обиду алтайцам, что их край и до ВОВ и после ее окончания не раз был зачинщиком громких рекордов на трудовом фронте. Вспомним хотя бы М.Е.Ефремова, бригадира колхоза «Искра», собравшего, якобы, еще в 1936 году на опытном участке по 60,9 центнеров зерна яровой пшеницы с гектара. Это представляется тем более невероятным, что таких результатов в те годы, насколько помнится, не достигали даже хлеборобы-передовики на Украине и Кубани, возделывавшие более урожайную в условиях черноземной степи озимую пшеницу, хотя среди последних как раз тогда появилось немало рекордсменов мирового класса, лишний раз опровергавших уже разоблаченную Сталиным «псевдонаучную» теорию о предельных возможностях как производительности труда человека, так и выработки различных машин. Вслед за М.Е.Ефремовым это же подтвердили и его ученики, пошедшие еще дальше. А.С.Сергеева, например, собрала более 100 центнеров зерна яровой пшеницы с гектара. Подобными «рекордами» имелось в виду решить две задачи: мобилизовать трудящиеся массы на резкое повышение производительности труда, во-первых, и подтвердить живыми примерами возможность догнать и перегнать наиболее развитые капиталистические страны в уровне экономического развития, во-вторых. В соответствии с этим власти и пресса поднимали рекордсменов на щит, а сами «выдающиеся передовики», выявлявшиеся во всех отраслях производства, щедро награждались Правительством, что способствовало повсеместным поискам и «выращиванию»» героев труда, среди которых мне приходилось встречаться и с некоторыми на самом деле большими тружениками и умельцами, с иронией вспоминавшими о том, как их в свое время «выводили в люди».

А поскольку все обстояло именно так, никто из нас в Гармском облЗО не был удивлен, когда к нам пришла телеграмма о повторении «подвига» Карагодина жителем Шульмакского района Назаровым, вспахавшим за световой день участок колхозного поля площадью в шесть с четвертью гектаров, и тоже на сменном тягле. Но не на лошадях, а на волах. Телеграмма была направлена в областной центр, Гарм, в три адреса: в обком партии, облисполком и в облЗО. Подписали телеграмму три главных должностных лица Шульмакского района: первый секретарь райкома партии, председатель райисполкома и заведующий райЗО по фамилии Алиев.

Я, тогда главный агроном облЗО, и наш заведующий планово-экономическим отделом Леонид Лукич Байджурак, которым обычно приходилось возиться с подобными нештатными делами, решили никак не реагировать на телеграмму, хотя хорошо знали, что к ней придется еще вернуться.

Так и получилось на самом деле. Вскоре нам позвонил по телефону заведующий сельскохозяйственным отделом обкома партии Василий Иванович Суконкин. Он попросил нас обоих зайти к нему поскорее, чтобы решить вместе, какой ход дать этому телеграфному сообщению.

* * *

Итак… Входим мы с Леонидом Лукичом в кабинет завсельхозотделом обкома партии Василия Ивановича Суконкина. Начинается непростой, прямо-таки тягучий разговор. По мнению Василия Ивановича делу надо дать ход, оформив все как положено, для представления в руководящие республиканские органы: в ЦК партии, СНК и наркомзем, куда шульмакское начальство тоже как бы не послало свое телеграфное сообщение о рекорде на пахоте.

Наша позиция однозначна: вспахать за световой день шесть гектаров или чуть больше того просто-напросто невозможно, телеграфному сообщению из Шульмакского района верить нельзя. У Василия Ивановича целая обойма доводов в защиту шульмакцев: «Мне, вот, звонил секретарь райкома, так они, там таких волов подобрали, что до кончиков рогов и на цыпочках не дотянешься» — убеждает он нас. Но мы не сдаемся — невозможно перевыполнить дневную норму пахоты более чем в 12 раз, на каких бы волах не пахать. Что же, тогда у нас за нормы выработки? «Но, — парирует Василий Иванович, — вы может быть не верите, что … (такая-то, называет фамилию хлопкосборщицы из Азербайджана) собрала за день вручную более тысячи килограммов хлопка-сырца? Ведь она же удостоена за это звания Героя Социалистического Труда». «Не верю», — отвечаю я. «Я вот сам, будучи студентом, с очень урожайного посева хлопчатника под Самаркандом с большим трудом собирал максимум за день 68…72 кг хлопка-сырца, а чуть-чуть более 100 килограммов собирали опытные и выносливые мои товарищи-узбеки, для которых эта работа была не в новинку. А чтобы собрать за день тонну хлопка-сырца, надо привлечь десяток опытных сборщиков», — намекаю я. Василий Иванович упомянул и о рекорде Стаханова. И мы благоразумно не возражали, что в угледобыче стахановский рекорд мог быть достигнут за счет применения более совершенной техники и лучшей организации труда. Но по главному вопросу — о рекорде на пахоте в Шульмакском районе — сближения наших позиций не произошло. Не убедила нас и ссылка на наличие акта, составленного специальной комиссией, фиксировавшей ход и итоги этой работы на пахоте.

Наконец, Леонид Лукич предложил подсчитать, какое расстояние надо было пройти пахарю за плугом, чтобы вспахать шесть с четвертью гектаров. Если ширину захвата местного плуга-омача принять даже не за нормальные 25…30 см, а за 40, для того, чтобы вспахать один гектар, в котором 10 тысяч квадратных метров, надо пройти 25 километров, а для вспашки шести гектаров с четвертью надо преодолеть расстояние в 156 километров со скоростью кстати, более 11 километров в час. А это не под силу не только ни одному олимпийцу, но и натренированной верховой лошади, а не то что следующему за волами с плугами дехканину. Следуя своей привычке к аккуратности, Леонид Лукич этот расчет нанес на предложенный Василием Ивановичем листок бумаги, а тот подсунул его под настольный календарь. Видится, этот расчет подействовал на него основательно и он посчитал нужным оставить его у себя на случай разговора на эту тему с более высоким начальством.

Но до конца Василий Иванович не сдался. Логика его была такой: ну пусть не шесть гектаров, но наверно норма все же была перевыполнена значительно.

Это надо уточнить, выехав на место. С нашими рассуждениями о бессмысленности самой идеи пахоты на сменных волах завсельхозотделом обкома партии тоже согласиться не мог: надо же выдающимися примерами высокой производительности труда мобилизовать энтузиазм широких масс трудящихся. Но ведь деловые люди — неважно, грамотные или нет — просто не поверят в такие запредельные рекорды и не «загорятся энтузиазмом», а с тех, кто поверит, и спроса нет. Да и ловкачи подстраиваться будут. Но Василий Иванович не соглашался с такими нашими суждениями. Что ж поделаешь? — такова его служба.

Последним его словом было поручение нам с Леонидом Лукичом ехать в Шульмак и привести оттуда уточненные данные о выдающемся успехе на весенней пахоте шульмакского колхозника. Пусть это будет и не шесть гектаров, но хотя бы так два или три. Игнорировать это поручение мы, конечно, не могли.

Скажу попутно, что наш начальник Гармского облЗО Нуруллаев, выслушав внимательно наши с Леонидом Лукичом доводы, дипломатично устранился от какого-либо публичного участия в обсуждении этого вопроса, но, по-видимому, высказал в приватном порядке высокому начальству области свое на сей счет мнение в духе наших суждений. Иначе нас, возможно, потащили бы еще к первому секретарю обкома и председателю облисполкома или к заместителю последнего, Соловью.

* * *

Леонид Лукич сумел каким-то образом отвертеться от этой командировки и я был вынужден дня через два после беседы с Василием Ивановичем отправиться в Шульмакский район один.

Как и положено, сначала представился высшим чинам района, объяснив цель своего приезда. Встретили благожелательно, полагая, наверно, что мой приезд — пустая формальность, вызванная намерением областного начальства подшить еще одну бумажку в подтверждение достоверности выдающегося достижения шульмакского пахаря в работе на сменных волах. Видится осторожный и корректный Василий Иванович посчитал неуместным информировать районных руководителей о нашей с Байджураком фронде.

Выслушав восторженные отзывы шульмакского начальства в адрес подобранных на сменную пахоту могучих волов, я не стал противоречить, а выразил желание повидаться с самим пахарем, не встретив на этот счет никаких возражений. Мне рассказали, в какой кишлак и по какой дороге надо ехать, и я отправился в путь без сопровождающего от райкома или хотя бы от райЗО представителя. Последнее как раз и было ошибкой районного руководства.

Приехав в названный мне кишлак, я нашел «героя-пахаря». Им оказался даже не трудяга-колхозник, а заведующий кишлачным магазином с распространенной у таджиков (и узбеков) фамилией Назаров.

Каким-то образом Назаров был уже предупрежден о предстоящем моем приезде, и первым делом спросил у меня, не нуждаюсь ли я в чем-либо, представляющим тогда дефицит, которым он может меня обеспечить. Я ограничился просьбой продать мне что-либо из курева, поскольку в Гарме достать этого добра было почти невозможно, а в кишлаках попадалась махорка, а то и папиросы изредка. У Назарова оказалась махорка, и я попросил у него две пачки. Деньги за махорку брать у меня он отказался наотрез, и мне лишь с трудом удалось оставить их на прилавке.

Назаров оказался хорошо одетым почти по-русски человеком плотного сложения, совсем не похожим не только на рядового колхозника, но и на заведующего захудалым кишлачным магазинчиком. Запомнились его аккуратно подстриженные темные усы под старшего офицера, у которых они тогда входили в моду. Чувствовалось, что человек уже поверил в свою звезду. Легенду о своем «подвиге» он подтвердил без колебаний, настаивая на том, что он вспахал на сменных волах за световой день именно шесть гектаров с четвертью. Менее внятно он пытался объяснить, откуда появлялась очередная пара волов и за кем эти волы были закреплены в колхозе. Это был очень неприятный вопрос уже по той причине, что в Гармской области только-только произошло обобществление рабочего тягла, а буквально год тому назад каратегинские и дарвазские дехкане-колхозники еще получали на трудодни за работу своих волов с большим, кстати сказать, коэффициентом, чем за свою собственную. Но и после обобществления волы по традиции оставались закрепленными за своими прежними владельцами. Поэтому так просто ни один колхозник не передавал своих, пусть и бывших, волов в чужие руки.

Во время этого моего с Назаровым разговора магазин довольно быстро заполнился колхозниками, которые с живым интересом следили за ходом нашей с Назаровым беседы на смеси русского и таджикского языков, причем я старался объясняться на таджикском, а Назаров, наоборот, на русском, который большинство таджиков-горцев тогда не очень-то понимали, чем, по-видимому, и пытался воспользоваться Назаров, отвечая на мои вопросы. Постепенно обстановка в магазине стала осложняться. Сначала один, за ним другой из присутствовавших стали вмешиваться в разговор, упрекая Назарова в том, что он присвоил себе их труд, записав выработанные ими на пахоте сотки в свою трудовую книжку, которой, собственно говоря, у Назарова и не было-то. Посчитав, что этой информации для меня уже достаточно и чтобы избежать громкого скандала в моем присутствии, я попрощался со всеми, как положено, и покинув магазин, направился к своей лошади. Но не успел я отвязать ее от коновязи, как ко мне приблизились человек шесть колхозников, чтобы покрепче пожаловаться на Назарова за его проделку, подоплеку которой они, как мне показалось, понимали не четко и вели речь только о том, что у них было украдено заработанное.

Как уточнили мне эти колхозники, в пахоте поля, о котором шел разговор, участвовали одновременно 13 колхозников на закрепленных за ними волах. Правда, Назаров выехал чуть раньше других и немного задержался на пахоте после того, как все остальные покинули поле по просьбе учетчика. Но почему всю работу записали на него? Вот в чем обида. К тому же Назаров никакой ни колхозник. Он много лет проработал в районе по торговой части, а недавно, после какого-то скандала, вернулся в кишлак на место заведующего магазином.

На мой вопрос: присутствовала ли на пахоте какая-либо комиссия, отвечали твердо, что к концу работы на поле появился колхозный учетчик, а больше никого не было. Но в этом они ошибались. Комиссия из района все же приезжала на рассвете, когда Назаров прокладывал первую борозду, а остальных плугарей с волами на поле еще не былою. И потом, уже в сумерки, та же комиссия вернулась обратно, обнаружив в поле снова лишь одного пахаря — Назарова, заканчивающего пахоту участка. Тогда и был сделан замер вспаханной площади. Кроме учетчика и самого Назарова никто не мог и не должен был видеть каких-то там пахарей. Аппаратная режиссура сработала чисто. Даже само поле было выбрано таким образом, чтобы легче организовать появление на поле 12 пар волов и удаление их в рощицу под откосом в считанные минуты, чтобы не вводить в сомнение наивных членов комиссии вроде заведующего районе и райздравотделом.

«Достоверности» ради, комиссия прямо на месте дооформила заранее подготовленный акт о выполнении работы, проставив только данные о площади вспаханного участка (шесть гектаров с четвертью) и заверив акт подписями членов комиссии, а также колхозного учетчика и самого Назарова. Эти подробности мне рассказал под большим секретом ни кто иной, как один из членов этой же комиссии — главный агроном Шульмакского райЗО, однофамилец заведующего райЗО, т.е. тоже Алиев, но совсем не его родич, а как бы не из белуджей, если не ошибаюсь. Кого там только не встретишь, в Предпамирье? А рассказал мне все это главный агроном, во-первых, поняв, что для меня и так ясна картина, а во-вторых, пожалуй, из-за отвращения к этой махинации.

Не заглядывая, за ненадобностью и от греха подальше, в кабинеты шульмакского начальства, я двинулся домой.

* * *

Все, что я узнал о проделке шульмакцев, я на следующий же день рассказал Василию Ивановичу Суконкину, не выдавая, конечно, Алиева, но сделав основной упор на возмущение колхозников. На этом эпопея нашего шульмакского Карагодина и завершилась к досаде ее организаторов и исполнителей.

Скажу в заключении, что рассказанная мною эта история вполне типична с точки зрения технологии организации «рекордов» тех времен, но совсем не типична в смысле финала, в чем заслуга не только наша с Леонидом Лукичом, но и Василия Ивановича Суконкина, который не стал нажимать на все педали, а дал все же отбой.

3. Каланакская осечка

Километрах примерно в 20 от Гарма по направлению к Хаиту река Сурхоб делает крутую излучину напротив кишлака Каланак и отходит от горных склонов, оставляя вытянутую вдоль берега почти идеально выровненную площадку до двух километров в ширину и трех-четырех в длину, общей площадью гектаров в 700. Проезжающего мимо путника может несколько удивить, что это, пойменное-то в общем, угодье не только не занято ни садами, ни рощами, но даже и луговым разнотравьем. Всего лишь с десяток разбросанных то там, то здесь слабеньких деревьев тута, да редкий травостой в основном как бы эфемероидов. Невольно возникает мысль, что причина этому — недостаток влаги для хорошего развития растений. А рядом-то воды полным-полно: уровень полноводной реки, омывающей берег, лишь чуть-чуть ниже поверхности этого прибрежного участка. Не так сложно, по-видимому, сделать доброе дело, наладив здесь искусственное орошение, подумает случайный проезжий. Как-никак, увеличение площади орошаемых угодий на 700 гектаров -приличный вклад в укрепление сельского хозяйства не только кишлака Каланак и Гармского района, но и всей области с ее площадью пашни всего лишь около 200 тысяч гектаров.

Наверное такие мысли и пришли на ум первому секретарю Гармского обкома партии Шкарбану, когда он впервые увидел этот прибрежный клочок земли, проезжая тут вместе с кавалькадой своих спутников в снежную зиму с 1939 на 1940 год. Да иначе и быть не могло. Ведь все 30-е годы в Средней Азии создавали все новые и новые ирригационные системы как местного, так и межрегионального значения, наиболее масштабными из которых были прославлявшиеся на всю страну Большой Ферганский канал и Катта-Курганское водохранилище. Не раздумывая долго, импульсивный секретарь об кома Шкарбан решил твердо: Каланакский канал будет построен летом этого же года.

* * *

Лично мне с товарищем Шкарбаном встречаться не приходилось. Незадолго до моего приезда в Гарм он отбыл в Хорог, где местные коммунисты «избрали» его первым секретарем обкома Горно-Бадахшанской автономной области Таджикской ССР, имеющей, между прочим, общую с Гармской областью границу на протяжении двух-трех сотен километров. То есть товарищ Шкарбан пошел на повышение, причем вполне заслуженное. Как мне приходилось слышать, был он человеком незаурядной деловитости и настойчивости в осуществлении задуманного. Даже спустя годы, после отъезда его в Горный Бадахшан, наши гармцы, вспоминая Шкарбана, уже само его имя произносили с какой-то непроизвольной значительностью. Наверное именно энергия Шкарбана способствовала некоторому благоустройству Гарма и приданию ему образа поселка городского типа со всеми строениями и службами, необходимыми для нормального функционирования центра только что организованной области. Кстати, именно по его инициативе была расширена оросительная сеть в возвышающемся над Гармом на противоположной стороне Сурхоба Яхок-Пастском сельсовете — нашей «столице картофельного царства». Короче говоря, Шкарбан, находясь все время в деловой активности, никогда не сомневался в успехе любого дела, за какое бы он ни взялся. Это относилось и к сооружению Каланакского канала.

Итак… Сказано — сделано: с приходом весны приступили к работе. У Шкарбана осечек не должно быть.

Прежде всего нашли без особого труда место на Сурхобе для водозабора. Построили временное головное сооружение из толстых досок с тяжелым запорным щитом из такого же материала и стали рыть самотечный канал с сечением примерно в три метра шириною и два глубиною. И тут возникло первое затруднение: берега канала осыпались, так как прокладывался он, как оказалось, по сплошному галечнику, отложившемуся здесь, наверное, за многие сотни, а то и более того, лет то ли Сурхобом при неоднократном изменении им своего русла, то ли, вернее всего, вырывающейся из горной расщелины речкой, о чем судить не вполне компетентен, но с чем сталкивался на выходах горных речек из ущелий и в других местах. Там, где такой галечник прикрыт достаточно глубоким слоем мелкозема, возникают участки повышенного плодородия, так как прослойка галечника препятствует и заболачиванию, и засолению почвы. Но на прибрежном клочке под Каланаком мощнейший слой галечника был едва прикрыт, да и то не сплошь, лишь слоем супеси меньше чем на лопату в глубину. Поэтому влага от дождей не задерживалась в таком слое почвы, быстро уходя вниз, в гальку. Как показал практика, не помогло и искусственное орошение. Пропускаемый по каналу поток воды уходил за пару минут с шипением, как бы в насмешку над людьми, влево и вправо в галечник, не пробегая по руслу канала и двух десятков метров от головного сооружения. Вот такая получилась ирригация.

* * *

На посту первого секретаря Гармского обкома партии Шкарбана сменил в 1941 году довольно молодой человек, кажется не из местных таджиков, по фамилии Акилов, бывший какое-то время до ВОВ первым секретарем Гармского обкома комсомола и прошедший относительно краткосрочный курс партийной переподготовки в Сталинабаде. Был он, как мне кажется, достаточно грамотным и, по крайней мере внешне, вполне культурным, хотя не забывал обид в свой адрес во время пребывания в области комсомольским вожаком. В частности, он добился разбронирования примерно45-летнего главного агронома облЗО П.У. Шелехова, о котором я уже упоминал выше. Вина же Павла Уваровича состояла в том, что он как-то в компании и немного подшофе, кажется, упрекнул только что вышедшую замуж за Акилова русскую молодуху: за кого, мол, пошла? Могла бы найти себе пару получше из своих -русских. Вообще это был не единственный случай в Гармской области, когда во время ВОВ начальники-таджики освобождались таким образом от независимых (в делах и словах) русских специалистов. Правда, спустя примерно года два эта практика вышла из моды. То ли само местное начальство поняло, что теряются лучшие кадры, то ли сверху поправили. Но это, как говорится, другая тема.

В первый год своего пребывания на высшем посту в области товарищ Акилов как бы забыл о Калаканакском канале. Надо полагать, что в 1941 году этот вопрос был отодвинут на второй план самым фактом начала ВОВ и связанными с этим многообразными заботами, а в 1942 — в связи с появлением в области басмаческих банд, отбивавших охоту разъезжать там по разным Каланакам. Но в 1943 году областное руководство решило принять те или иные меры, чтобы довести начатое Шкарбаном строительство канала до конца.

Что все же можно сделать там толкового? Так был поставлен вопрос.

Создали комиссию, которая должна была оценить обстановку на месте и вынести свои предположения на пленум обкома партии. В состав комиссии включили представителей обкома и облисполкома, главного специалиста облводхоза и вашего рассказчика — главного агронома облЗО.

Заведующий сельхозотделом обкома партии Василий Иванович Суконкин в состав комиссии не вошел, но попросил приложить все старание, чтобы уже выполненные в Каланаке работы не пропали зря, а сделанные затраты оправдались. Посоветовал он также внимательно прислушаться к мнениям председателей Каланакского сельсовета и местного колхоза, а также и рядовых колхозников, которые, как бы там ни было, больше всех заинтересованы в орошении своего прибрежного участка.

Прибыв в Каланак, мы и начали с бесед с этими самыми кровно заинтересованными в успехе дела каланакцами.

И вот что мы от них услышали. По их несколько возбужденным словам, они лично Шкарбана еще три года тому назад пытались убедить не затевать строительство канала, так как орошать здесь нечего, поскольку нет настоящей почвы, а одна сплошная галька. Правда, в самом нижнем углу этой прибрежной площадки был орошаемый участок площадью в 40 гектаров с более или менее нормальным почвенным покровом, который с незапамятных времен орошался водой из Сухроба по искусно проложенному арыку, дно которого неизвестно кем и неизвестно когда было, по-видимому, плотно утрамбовано дерном, позволявшему гнать воду с малыми потерями за два километра от водозабора до орошаемого поля. Но теперь этот, извивающийся над сплошным галечником арык перерезан новым каналом в нескольких местах и уже не может подводить воду. Да и служившее для забора воды примитивное приспособление разрушено до основания при строительстве головного сооружения для нового канала. Никаких своих советов по использованию намечавшегося к орошению участка галечника они нам давать не захотели. Пасутся вот козы, как и прежде, и ладно. Ничего лучшего придумать, мол, нельзя. А канал надо засыпать хотя бы в тех местах, где он перерезает старый арык. Может быть удастся как-нибудь его восстановить собственными силами, говорили каланакцы с обидой как бы и в наш адрес. Не могу не обратить в связи со всем этим особого внимания на то обстоятельство, что игнорирование мнения и трудовых навыков местных декхан-таджиков, да и их в историческом плане учеников-узбеков, в земледелии и малой ирригации приводило, как правило, к отрицательным результатам, чему я мог бы привести ряд убедительных примеров.

* * *

В назначенный день наша комиссия в полном составе явилась на заседание пленума обкома партии. Надо сказать, у нас не сложилось общего представления о том, что надо делать дальше в Каланаке. Поэтому доклада, как такового, мы представить на пленум не смогли, и его заседание носило характер обмена мнениями, главным образом в форме вопросов и ответов.

Ведущему заседание пленума товарищу Акилову очень хотелось найти какой-либо положительный выход из неприятной ситуации с Каланакским каналом. Он и задавал вопрос за вопросом, на которые мы отвечали, как могли. Прежде всего мы подтвердили, что вода из канала полностью уходит в слой галечника уже в нескольких десятков метров от головного сооружения. «А нельзя ли это предотвратить, обшив русло канала досками или забетонировав его?», — спрашивал Акилов.

У нас два возражения: во-первых, это очень дорого, а во-вторых, и не нужно, так как, грубо говоря, и орошать-то нечего, так как там сплошной галечник и почвы по существу нет, чего некоторые члены комиссии не решались сказать напрямик то ли в силу своей некомпетентности, то ли из робости: а вдруг Акилову не понравится…

Но так или иначе сошлись на том, что плодородие намечавшегося к орошению участка очень низкое. Тогда возник другой вопрос: как поднять его плодородие? Может быть за счет минеральных удобрений, как на хлопковых полях Куляба и Курган-Тюбе, а может быть с помощью навоза? Но агрономическая часть комиссии утверждает в ответ, что первый же дождь вмиг вмоет в глубь галечника любые удобрения. «А как сделать, чтобы не вымыли?», — не уступает Акилов. Ответ на этот вопрос дает единственная среди нас дама, дипломированный мелиоратор и главный специалист облводхоза, блеснувшая своей эрудицией. По ее словам, кое-где это обеспечивается с помощью кальматажа, т.е. путем заиливания галечника выпадающим из мутной застойной воды мелкоземом. Но искусственное кальматирование требует дорогостоящего обволовывания участка и возможности заполнения образовавшейся емкости массой очень мутной воды, с последующим ее сбросом вслед за самоосветлением. Но ни средства на проведение соответствующих работ, ни сильно замутненной воды у нас нет: вода в Сухробе чиста и довольно прозрачна даже в период паводков.

Но как же улучшить использование этого участка, на который возлагалась большая надежда? «Может быть засадить его тутом для последующей организации шелководства?» -продолжает упорствовать Акилов. Никто не поддерживает эту мысль, но никто и не возражает, кроме одного меня. По-моему, надо откликнуться на просьбу каланакских колхозников и, в первую очередь, засыпать канал в тех местах, где он перерезает старый дехканский арык. Может быть сумеют восстановить хотя бы его дедовскими методами: 40 гектаров орошаемой земли для колхоза не так уж мало. А что касается тутовых деревьев, то на этот счет надо посоветоваться с колхозниками, не превращая эту идею в твердое задание, иначе наверняка ничего не получится. А пока пусть себе пасут своих коз.

Коровам там делать нечего. На этом и закончилась беседа.

* * *

Из обкома мы все ушли в несколько подавленном настроении. А что касается посадки на каланакских галечниках тутовых деревьев, то в 1944 году такая работа не проводилась и на 1945 не планировалась: не заводному ведь Шкарбану пришла в голову эта идея, а менее «реактивному» Акилову, что и к лучшему, пожалуй. А у Шкарбана все же вышла осечка со строительством Каланакского канала.

4. Как мы подняли средний урожай зерновых в области в полтора раза за несколько дней

Неважные погодные условия 1943 года не давали надежд на получение приличного урожая зерновых культур практически во всех районах Гармской области. Но когда заведующий планово-экономическим отделом Гармского облЗО Леонид Лукич Байджарук сверстал годовой отчет по всей области, то оказалось хуже того, чем мы ожидали. Согласно отчету средний урожай зерновых немного не достиг и двух центнеров зерна с гектара, составив как бы не 192 или 198 килограммов. Но, тут, как мы понимали, уже ничего нельзя было поделать: что получилось, то и получилось.

Но, оказывается, не так посмотрело на это руководство области, получившее, как и было положено, для ознакомления и утверждения облисполкомом и обкомом по своему экземпляру сводного отчета. Там с ходу посчитали, что данные урожайности зерновых занижены и поэтому должны быть исправлены. Руководить этой процедурой было поручено заведующему сельскохозяйственным отделом обкома партии Василию Ивановичу Суконкину. Поскольку, как и обычно, при возникновении всяких неприятных ситуаций, нашего начальника товарища Нурулаева в Гарме не оказалось, представлять облЗО в обкоме партии пришлось мне с Леонидом Лукичом.

Итак…  Мы снова  в кабинете заведующего сельскохозяйственным отделом обкома партии и снова вступаем с ним в дискуссию; Василий Иванович напирает на то, что урожай зерновых в области значительно выше, чем показано в годовом отчете и без обиняков предлагает исправить итоговые цифры таким образом, чтобы получилось не менее двух, как значится в отчете, а хотя бы немногим более трех центнеров зерна с гектара. Иначе, мол, Сталинабад у нас такой отчет все равно не примет. Мы, не пытаясь утверждать, что отчетные данные об урожае отражают истинное положение, не соглашались вносить какие бы то ни было изменения в сводный отчет. Дело в том, объясняли мы Василию Ивановичу, что сводный областной отчет составлен на основании годовых отчетов, полученных из всех 11 районов области, а средний по области урожай зерновых есть средневзвешенный урожай всех этих районов. Годовые же отчеты районов составляются райЗО и утверждаются совместным решением райисполкомов и райкомов партии, выписки из которых прилагаются к районным отчетам и поступают, в частности, в облЗО, где и хранятся. Ничего в районных отчетах мы изменить не можем, а следовательно не можем изменить итоговые цифры и в сводном годовом отчете.

Но Василий Иванович увлечен другой стороной вопроса: как можно, мол, соглашаться с тем, что урожай зерновых в области не дотянул в этом году и до двух центнеров с гектара. Ведь если бы было так, мы имели бы массу голодных и нищих, а такого, по мнению Василия Ивановича, в области нет. Но в этом Василий Иванович был не прав. Это из обкомовских окон не видно голодных, изможденных горцев, целыми семьями покидающих свои заоблачные кишлаки с жалким скарбом на горбу и с протянутой рукой, пытающихся добраться до более благополучной, но неприветливой для них соседней Кулябской области, чтобы при первых же слухах об улучшении дел в их родных краях вернуться на свои пепелища. Не видел Василий Иванович и верениц изнуренных женщин-таджичек, растянувшихся по горным тропам с 40-килограммовыми мешками зерна за спиной по дорогам к хлебоприемным пунктам. А я-то все это видел и не могу забыть до сих пор, по прошествии более полувека.

Замечу попутно с грустной иронией, что коллективизация среднеазиатского дехканства в считанные сроки сняла паранджу с плеч кишлачной мусульманки, дав ей взамен в руки серп, тяпку и сумку для сбора хлопка-сырца, но лишь очень редко допуская ее до должности председателя, бригадира, заведующего складом или магазином, секретаря или счетовода. А вот в войну можно было встретить женщин-таджичек и под тяжелым вьюком с зерном. Конечно, я видел и совсем другое, что радовало меня: молодого узбека с ребенком на руках и с женой-узбечкой под руку в Ташкенте в 50-х годах; высокого и красивого казаха и его тоже высокую и красивую русскую жену, сердечно прощавшихся друг с другом на вокзале в Алма-Ата в 70 годах. Нечто подобное приходилось мне наблюдать и среди местных гармцев, но в основном в более или менее образованных семьях. Сохранилось ли нечто подобное в кишлаках независимого Таджикистана в настоящее время или произошел откат к временам эмира и каратегинского бека Файзулы Максуда? Как знать.

Но возражать Василию Ивановичу в части его оценки материального положения местного населения не было смысла. Мы лишь отказывались переделывать сводный годовой отчет. А Василий Иванович, как заведенный, все доказывал и доказывал нам одно и то же: «Мы не имели бы, — говорил он, -того морально-политического единства, какое наблюдаем. Вот и подписка на очередной Государственный заем прошла достойно: было даже много взносов наличными деньгами прямо при оформлении подписки. А вы все настаиваете на том, что данные вашего отчета верны». Тогда мы подробно разъяснили Василию Ивановичу о существующем порядке вычисления показателей средней урожайности. Все, мол, начинается с учета зерна, поступающего от урожая. Этот учет отражается в документах двоякого рода: в ведомостях о выдаче зерна колхозникам авансом под расписку во время уборки урожая и в накладных о побригадном поступлении зерна на колхозные склады. Суммарные данные всех этих документов и определяют валовый сбор зерна по колхозу в том или ином году. А средний урожай составляет частное от деления валового сбора в центнерах на уборочную площадь в гектарах. Такая вот простая арифметика. Если же настаивать на том, что фактическая урожайность была выше зачетной, то надо сказать, куда делась часть валового сбора, составляющая, по мнению Василия Ивановича, примерно его треть.

«Куда делась, куда делась?» — возмутился Василий Иванович. «Будто вы сами не знаете. Разворовали!» Вот тебе и морально-политическое единство, подумал я в тот же миг. Подумал, но не сказал: слишком уж критически прозвучало бы это и в узком смысле, и в широком плане.

Василий Иванович, конечно, был прав. Как мне рассказывали сами каратегинцы утаивание части урожая от учета является здесь одной из неписаных традиций еще с эмирских времен, когда специальный чиновник замерял на каждом току урожай зерна деревянной чашкой, отсыпая в мешок каждую десятую чашку в пользу эмира и одну чашку большего размера в пользу самого учетчика с каждого тока. Но во всяком случае зерно не разрешалось вывозить с тока до тех пор, пока урожай не будет замерен. А дехкане старались как раз и сделать это тайком. Также и в наше время колхозники-каратегинцы находили, по-видимому, между собою общий язык насчет того, как избежать учета какой-то части урожая, особенно в случае недорода.

Но мы с Леонидом Лукичом пытаемся перенести полемику на деловую почву. Невозможно ведь восстановить вал, включив в него и разворованную часть урожая. Ни один завскладом не выпишет накладную на приемку зерна, не получив его в натуре, и совершенно невозможно составить, в дополнение к старым, новые фиктивные ведомости на выдачу зерна колхозникам. А без этого не получишь «исправленных» данных об урожаях в каждом колхозе, а следовательно и по районам, и по области в целом. Выслушав все это, Василий Иванович заколебался и отпустил нас до следующего дня, сказав, что ему надо посоветоваться еще кое с кем из руководителей области. Полагаю, что этим «кое кем» был первый заместитель председателя облисполкома Соловей, очень опытный аппаратчик с высшим агрономическим образованием.

Когда мы на следующий день пришли в обком, Василий Иванович предложил нам добиться от районов, чтобы они внесли «исправления» в свои годовые отчеты и телеграфно сообщили в область новые данные о валовых сборах зерна и средних урожаях зерновых за отчетный 1943 год. Какими же именно должны быть приходящие из районов цифровые данные, чтобы по области средний урожай зерновых превысил три центнера с гектара, нам надо срочно подсчитать и сообщить в районы в качестве окончательных и не подлежащих оспариванию районами. А как они там будут утрясать внутрирайонную статистику их дело.

Выслушав все это, мы с Леонидом Лукичом сформулировали свою позицию следующим образом. Расчеты «нужных цифр» Леонид Лукич сделает за пару часов. Но доводить эти цифры до районе облЗО не будет. Пусть этим займутся облисполком и обком, так как: во-первых, нам не положено что-либо диктовать райисполкомам и райкомам, а во-вторых, мы не можем брать на себя всю ответственность на случай скандала. «А вдруг завтра приедет комиссия из ЦК КПСС, что тогда?» — спрашиваю я. Рассчитанные нами «цифры» надо довести до тех девяти районов из 11, с которыми есть надежная телеграфная или хотя бы телефонная связь. Иначе «исправленные» данные и за две недели не соберешь. И, наконец, в месячный срок районы должны выслать в облЗО пересоставленные годовые отчеты по полной форме. Василий Иванович немного покряхтел, но согласился со всеми нашими предложениями.

* * *

Буквально через час Леонид Лукич принес в обком свои расчеты, и мы договорились так: в райкомы будет звонить Василий Иванович, в райисполкомы — Соловей, а в райЗО — я. Телеграммы или телефонограммы из районов должны отправляться за подписями секретаря райкома, председателя райисполкома и заведующего райЗО в три адреса: в обком, облисполком и облЗО.

Дня за два «задания» были доведены до районов и начался сбор «уточненных» сведений об урожаях в девяти районах области. Ни я, ни Леонид Лукич эти «исправленные» цифры до районов «не доводили» — все это сделали обкомовцы и облисполкомовцы. В сборе же «исправленных» данных я участвовал активно, но вот в какой форме. Звоню заведующему рай 30, которых всех знал лично. Говорю, что областное начальство не согласно-де с данными вашего годового отчета в части урожайности зерновых, так как они, по мнению этого самого начальства, вами занижены, и их надо исправить. Да, отвечают мне, слышали. Однако, какие мы должны назвать цифры? Отвечаю всем одинаково: «Спросите у своего секретаря райкома. Он знает точно. Но скорее отправляйте телеграмму».

В течение трех-четырех дней требуемые областным начальством данные поступили из всех девяти районов, а Леонид Лукич сверстал новый отчет по области в нужном числе экземпляров, что не представляло большого труда, так как изменения затрагивали только показатели зернового баланса.

* * *

Оставалось только закончить оформление сводного отчета подписями заведующего планово-экономическим отделом облЗО и его начальником Нуруллаевым, за отсутствием

которого в Гарме это полагалось сделать мне, т.е. его первому заместителю. Но Леонид Лукич и я подписывать новый отчет отказались по той формальной причине, что к тому времени не поступили «исправленные» ответы из районов по всей форме, а лишь телеграфные сообщения. А между тем новый отчет был уже согласован и с прибывшим из Сталинабада в качестве консультанта, контролера и погоняйлы незнакомым мне лично невзрачным, но настырным ответственным. сотрудником наркомзема, приглашенным для подстраховки, надо полагать, нашим областным начальством, минуя нас.

Собираясь выехать в Сталинабад еще до утра, представитель наркомзема и кто-то из наших облисполкомовцев заявились ко мне на квартиру с двумя или тремя экземплярами отчета глухой ночью, требуя подписать эти отчеты. Но я и на этот раз поставить свою подпись отказался не только по уже объясненной им ранее причине, но и потому, что было противно это делать, о чем я, конечно, умолчал. Тогда попросили меня поставить печать облЗО, которая, за отсутствием в моем кабинете сейфа, находилась у меня в ту ночь под подушкой. Печать я им дал, и ее поставил, где надо, сотрудник наркомзема. Не исключено, что и подписи наши с Леонидом Лукичом они намалевали потом: без подписей как-то неудобно ведь. Поэтому, возможно, нам и не читали нравоучений за нашу строптивость: закончилось-то благополучно, т.е. как и хотело областное начальство-урожай зерновых по области был оформлен в размере 3,02 ц/га.

Отчет наш в Сталинабаде приняли без замечаний, а Леонид Лукич долго еще выбивал «исправление» отчеты из районов -никому ведь, кроме него, это было уже не нужно.

Вот так и стали мы с ним участниками «большого дела»; «подняли», вместе с Василием Ивановичем Суконкиным, валовый и средний урожай зерновых культур в Гармской области в 1943 году круглым счетом в полтора раза за несколько зимних дней.

И вот, что еще знаменательно. Ни один из руководителей районов не стал принципиально возражать против этой, откровенно говоря, махинации с цифрами из карьеристских соображений, или, точнее говоря, из привычки к приукрашательству, хотя среди секретарей райкомов было, как мне казалось, человека два-три достойных во всех отношениях людей. Видится, никому не хотелось разбивать стену собственной головой из «голого принципа», т.е. без какой бы то ни было реальной пользы для дела.

2001 г.

Как мы сажали торкальные рощи

Знаете ли вы, что такое торкальные рощи или не знаете этого, пока не так-то и важно. Ведь речь пойдет не собственно о торкальных рощах, а о том, как мы их в свое время сажали. А что все же эти самые торкальные рощи из себя представляют, сообщу в конце своего рассказа. Почему именно так лучше, вы скоро поймете сами.

Но прежде, чем перейти к делу, скажу несколько слов в порядке вступления. История эта, мягко говоря, не делает мне чести. Но, с другой стороны, и не лежит каким-то грузом на совести. Можно было бы о ней и не вспоминать: за язык ведь никто не тянет. Так-то оно так. Да вот в чем дело. На своем некоротком веку мне пришлось повидать много такого, что бесследно канет в Лету вместе с нашим поколением. Хотелось бы сохранить для будущего хотя бы обрывки от картины ушедшего прошлого. Но обрывки реальные — без прикрас и обобщений, без художественного дооформления. Просто так, как оно в действительности было, как получилось. Реальные события с реальными людьми. Да. Особенно люди… О многих ведь из них через десяток лет некому будет и сказать доброго слова, которое многие из них своими делами заслужили. А сколько хороших людей мне пришлось повстречать на своем пути! Хоть рассказом отдать долг их памяти. Понимаю, что это большой труд. Во всем объеме он, конечно, мне не под силу. Но все же попробую начать с малого — с простого и отчасти курьезного случая. А уж потом, если будет получаться, рассказать и о многом другом, сохранившимся в памяти со времен моей молодости, да и детства.

Итак, это произошло, вернее всего, весною 1943 года. Мне, тогда главному агроному Гармского областного земельного отдела, надлежало разверстать по районам области спущенный наркомземом Таджикистана план весенних полевых работ. Операция эта была в те времена делом безусловно нужным и мне хорошо знакомым. В области я не был новичком и с планами сельскохозяйственных работ имел дело не впервые. Однако на этот раз у меня неожиданно возникло досадное затруднение. Суть его заключалась в том, что мне предстояло разбросать по районам, среди прочего, план посадки торкальных рощ общей площадью около десяти гектаров. Но не в гектарах сложность, а в том, что я тогда не имел ни малейшего представления об этих самых торкальных рощах: ни об их назначении, ни о том, какими породами древесных их закладывают.

Не пытаясь скрыть своей неосведомленности, я обратился к заведующему планово-экономическим отделом нашего учреждения, грамотному агроному Леониду Лукичу Байджураку. Подумав немного, мой добросовестный консультант признался, что он точно не знает, что это за такие торкальные рощи. Как будто бы, как ему казалось, это что-то связанное с заготовкой держаков для лопат, вил, граблей и иного инвентаря подобного рода. Но утверждать решительно, что оно так и есть, Леонид Лукич не брался.

Если не ошибаюсь, то как раз вместе с Байджураком мы через пару дней побывали у заместителя председателя облисполкома, чтобы сообщить ему об основных контрольных цифрах плана и наших наметках по их разверстке по районам. Должность зампреда Гармского облисполкома занимал тогда некто Соловей, между прочим толковый агроном, работавший прежде на Украине, имя и отчество которого я, к сожалению, забыл начисто. Закончив свою информацию, я спросил затем у Соловья, не знает ли он, что такое торкальные рощи. Нет, оказывается ему это тоже было неизвестно. Оставалось одно: сделать запрос в наркомземе Таджикистана в Сталинабаде. Благо с наркомземом у нас была довольно приличная телефонная связь, и там меня хорошо знали.

А тем временем разверстка плана по районам шла своим чередом по всем показателям, включая и те самые десять гектаров таинственных торкальных рощ. Кстати, считая это по незначительности площадей второстепенным делом, я освободил от такой нагрузки несколько районов, включая Сангворский и Нульвандский, с которыми не было телефонной связи, чем затруднялось оперативное получение сводок о ходе выполнения планов работ. Остальным районам план посадки торкальных рощ был разверстан в общем пропорционально числящимся за ними площадями пашни. А поскольку планы работ мы доводили до районов на двух языках — русском и таджикском — мне пришлось сконструировать и перевод термина «торкальные рощи» на таджикский язык. Это оказалось более простым делом, чем выяснить значение самого понятия, необходимость чего в то время представлялось мне бесспорной.

Никак не вспомню, почему так получилось, — ведь прошло уже около 45 лет, — но планы были разбросаны по районам еще до того, как мне удалось дозвониться до кого надо в наркомземе.

И вот, в первый же день рассылки планов ко мне под вечер зашел на квартиру главный агроном Гармского райзо Мюллер. Сам Мюллер был евреем, родом из Бессарабии. Высшее образование он получил в Кишиневском сельхозинституте, вслед за чем, на великое свое счастье, сумел выскользнуть буквально из-под носа немцев в первые же дни войны, а затем и добраться до Таджикистана. В армию Мюллер не был призван по той же причине, что и я — из-за острой близорукости. В Союзе он прожил ко времени описываемых событий всего лишь около трех лет, но русским языком владел безукоризненно, и четко, без всякого акцента, произносил мое и для русского-то языка сложноватое отчество. Да и, как вы увидите сами, Мюллер уже полностью вошел в курс наших, так сказать, порядков. Я уважал его за ясный ум и корректность и тоже всегда обращался к нему по имени и отчеству, а не: товарищ, мол, Мюллер, как было тогда общепринято на службе. К своему стыду, сейчас я уже не помню, как звали-величали Мюллера.

Сев на предложенное ему место, Мюллер извинился за неурочное посещение и вежливо попросил объяснить ему, что представляют собою эти самые торкальные рощи. Сознавшись в своей неосведомленности, я твердо пообещал Мюллеру сообщить ему об этом в ближайшие же дни, проконсультировавшись предварительно в наркомземе. Кстати, у меня ни на минуту не возникало сомнения, что так я и должен был поступить.

Однако мой гость, выслушавший меня очень внимательно, не посоветовал мне обращаться с таким запросом в наркомзем. И не потому совсем, что это было бы как-то там, скажем, неловко, но лишь во избежании пустых хлопот и траты зря времени. Ведь, по мнению Мюллера, районные земельные отделы нашей области, получившие планы посадки торкальных рощ, при всех обстоятельствах сделают самое главное, а именно — они отчитаются о выполнении этой работы, вне зависимости от того, имеют ли они какое-либо представление о торкальных рощах или нет. Надо сказать, что меня в общем-то не очень удивил совет Мюллера. К тому времени я проработал в сельском хозяйстве в четыре раза дольше, чем он сам. А следовательно прекрасно знал, что у нас не все то делается, что пишется и не все то пишется, что делается. Например, мы получали и разверстывали по районам, а районы, по колхозам планы проведения на полях снегозадержания. Но на Западном Предпамирье, в горах Каратегина и Даваза, где пришлося мне в те годы работать, снегозадержание — технически дело невыполнимое, а в принципе к тому же и абсурдное. Там за зиму накапливается столько снегу, что к весне этот снег нужно обязательно сгонять, как это и делали веками горцы-дехкане, разбрасывавшие рано весною по поверхности снега размельченную землю из здесь же вырываемых ям. Тем самым ускорялось таяние снега и в итоге удлинялся период возможной вегетации растений, который без этого оказывался слишком коротким для ряда сельскохозяйственных культур. Таким образом, спускавшиеся из Москвы и доходящие до нашей области и ее районов планы снегозадержания трансформировались на последнем этапе, т.е. в колхозах, в планы снегосгонки, чтобы в отчетах о выполнении работ по районам и области в целом снова превратиться в снегозадержание. На наши робкие попытки получить согласие на планирование вместо снегозадержания снегосгонки никто не хотел обращать ни малейшего внимания.

Но это совсем другое дело. Так или иначе выполнялась одна полезная работа, пусть и вместо другой, в тех условиях вредной работы. Все это понимали, и практически ничего плохого тут не было. Давать же задание на неизвестно какую работу, а потом ожидать отчетов об ее выполнении совершенно нелогично, чтобы не сказать большего. В общем я и не подумал отказываться от запроса в наркомземе насчет торкальных рощ.

Но получилось как-то так, что и по истечении пары недель я не сумел сделать этого запроса. То ли прихворнул, то ли выехал в рейс в отдаленные высокогорные районы… А может быть нарушилась телефонная связь со Сталинабадом, что в пору весенних снежных обвалов изредка тогда случалось. Хоть убейте, не помню.

А между тем уже поступила первая сводка о выполнении плана посадки торкальных рощ в Гармском районе. Потом стали поступать аналогичные сводки по телефону из других районов. А тут моя помощница Е.Ф. Оглоблина передала в наркомзем, воспользовавшись возобновлением связи, предварительные сводные данные по области о выполнении ряда текущих работ, включая и посадку торкальных рощ. После этого стало уже просто глупым запрашивать в наркомземе собственно даже не о том, что мы должны сажать, а о том, что мы посадили. Вскоре отчитались перед областью все районы, а за ними и область перед республикой уже официально. Вот так мы и закончили в нашей области «посадку» торкальных рощ.

В течение всего лета того года, встречаясь с главными агрономами ряда районов, я обычно спрашивал их, как растут у них торкальные рощи. Не каждый сразу понимал, о чем я заводил речь. Но главное, что ни один из них не знал, что за штука «торкальные рощи»! Ни один!!! Естественно, что нигде их и не сажали. И никто у нас не запрашивал, что это за рощи.

Постепенно о плане посадки торкальных рощ стали забывать. В следующем году не было нового плана на их посадку, как и запроса о том, хорошо ли принялись рощи прошлогодней посадки.

А еще через год я расстался с Гармом и вернулся на родину в Ставропольский край. Вскоре после меня или немного раньше разъехались и все упомянутые мною «гармцы».

На Ставрополье мне поручили организовать опорный пункт селекционной станции в окрестностях когда-то богатейшего села Прасковея. Пойменные земли этого села с давних пор были засажены садами и виноградниками. Виноградные кусты здесь на зиму укрываются землею, а весною лозу откапывают и подвязывают к деревянным кольям — торкалам. Вот ведь оказывается какое дело…

А в Гармской области я такого что-то не видел, или видел, да забыл. Но это маловероятно, поскольку еще в 30-е годы кое-где в Узбекистане я встречал культуру винограда на деревянных кольях, и я это хорошо помню. Виноград же в некоторых районах бывшей Гармской области возделывался с давних пор. Прекрасные там столовые сорта винограда. Но, уточняю, возделывается в тех горах виноград не повсеместно, не во всех районах.

Однако, когда мы разверстывали по районам Гармской области план посадки призрачных торкальных рощ, это все, само собою разумеется, нами в расчет не принималось и для нас не имело никакого значения. Не так ли?

1989 г.

Саид Джалол из Хаита и его время

То, о чем у нас пойдет речь, мне пришлось наблюдать со стороны круглым счетом шесть десятков лет тому назад. А происходило это далеко-далеко от наших мест — в Западном Предпамирье, а сказать точнее — в горах и долинах бывшей Гармской области Таджикской ССР, где во время Великой Отечественной войны я проработал более трех лет, начав с должности директора областной контрольно-семенной лаборатории и закончив на посту главного агронома — первого заместителя начальника облЗО.

Значительную часть своего рабочего времени мне приходилось проводить в седле, выезжая в одиночестве из Гарма в инспекционные поездки по районам области. Маршруты этих поездок, составляющих сотни, а то и многие сотни километров, позволяли не только восхищаться природными красотами этого горного края, но и знакомиться с бытом и нуждами местного населения как явочным, так сказать, порядком, так и со слов своих случайных попутчиков-таджиков. Последнее не составляло для меня большого труда, так как я довольно быстро освоил таджикский язык в достаточном объеме для полноценной беседы на любую обывательскую тему.

Именно в ходе этих бесед я почерпнул добрую половину сведений о прошлой и настоящей жизни здешнего народа. Как испокон веков водится на Востоке, спутники мои всегда спешили передать мне последние местные новости, включая и толки о каратегинском басмаче Сайде Джалоле. Нисколько не ручаясь за достоверность последних, перескажу их вне какой-то строгой системы, перемежая с рассказами очевидцев и со сведениями, полученными из других относительно надежных источников.

* * *

Итак… На протяжении лета 1942 года в Гармской области у всех на слуху было одно имя: имя новоявленного басмача Сайда Джалола родом из Хаита.

Хаит был одним из наиболее благополучных кишлаков области и центром наиболее благополучного ее района. Кишлак протянулся на пару верст вдоль танцующей по камням речки Ярхич, прорывшей узкую долину между нависшими над ней горными громадами. В теплое время года кишлак радовал глаза проезжающих ожерельем орошаемых садов и огородов. Помимо обычных овощей и джугары (сорго зерновое) на огородах можно было встретить и нетипичную для этих мест кукурузу, принесенную сюда через перевалы из Ферганы. Влияние Ферганы сказывалось и в особенностях материальной культуры, включая мужскую одежду хаитцев: черный чапан (халат) и строгая двухцветная тюбетейка — с белой вышивкой на черной основе. Да и держались хаитцы с характерным для них достоинством. Видится, относительный достаток на протяжении ряда поколений освобождает от привычки унижаться перед сильными мира сего — богатеями и чинодралами. А может и здесь не обошлось без влияния Ферганы, куда многие хаитцы уходили в прошлом на зиму наниматься на хлопкоочистительные и маслобойные заводы, а также к русскому «начальству» на работу по дому и хозяйству. Это сезонное отходничество служило подспорьем в жизни дехкан-горцев, особенно в неурожайные годы, когда выращенного на крутых склонах хлеба не хватало до нового урожая.

И вот как раз так и получилось в 1939 и 1940 годах. Тут и урожаи были низки, и заготовки хлеба в колхозах, говорят, увеличились заметно, как, кстати, и по всей стране в преддверии приближавшейся войны. А традиционное отходничество сошло на нет вслед за коллективизацией. Дошло до того, что, как мне рассказывал главный агроном Хаитского райЗО Алексей Григорьевич Яковенко, в 1940 году хаитские колхозники были вынуждены поесть очень удачно приготовленный для крупного рогатого скота силос из недозрелых бахчевых культур и перезрелых огурцов с общественных бахчей и огородов.

А весной 1941 года звеньевой хаитского колхоза Сайд Джалол попался во время посевной на воровстве около пяти килограммов семенного ячменя. В России в те годы за такой проступок можно было загудеть и на пять-десять лет в ссылку на Север. Но более гуманное к своим таджикское правосудие ограничилось для Сайда Джалола двухгодичным сроком тюремного заключения в пределах республики. Так и очутился наш колхозный звеньевой из кишлака Хаит в сталинабадской тюрьме. И сидеть бы ему там до конца срока, если бы через несколько месяцев не началась война с немцами и его прямо из тюрьмы не забрали бы в солдаты, но на фронт почему-то сразу не отправили, а оставили в гарнизоне столицы республики.

* * *

В первых числах мая 1942 года я побывал в служебной командировке в столице Таджикистана Сталинабаде, откуда вернулся домой в Гарм, кажется шестого мая. Здесь я узнал, что четвертого мая в области произошли взволновавшие всех события. Одновременно в нескольких кишлаках трех-четырех районов неизвестно откуда появившиеся вооруженные разнокалиберными ружьями люди явно из числа каратегинцев, т.е. жителей Гармского и соседних районов, сорвали подписку на очередной Государственный заем, разогнав организаторов подписки и кишлачное начальство. Одновременно в колхозах было явочным порядком отобрано много лошадей из фонда РККА. Чувствовалось, что за этими налетами стояла какая-то организовывавшая их рука, готовившаяся, наверное, и к новым акциям: не для улака же (а по-иному копкори или козлодрание) забрали всех лучших лошадей местные любители и мастера конно-спортивных игр.

Правда, за единственным исключением, ни к кому из организаторов подписки на заем или людей из кишлачного начальства насилие не применялось. А в одном единственном трагическом случае дело началось со стычки местного невысокого начальства из таджиков, включая одного милиционера, с численно превосходящей группой налетчиков, т.е. бандитов или, говоря условно, басмачей. В перестрелке был легко ранен начальник Хаитского райЗО и тяжело ранен

лейтенант милиции Ахметджанов, если не ошибаюсь. Спасавшаяся от преследования басмачей троица видно порядком струсила и оставила раненого милиционера на присмотр приживавших на окраине кишлака какого-то старика со старухой, а сами поскакали в Хаит. Это делать было, конечно, стыдновато — ведь любая лошадь двоих повезет, если под милиционером коня и убили, о чем я, кстати, не слышал. А кончилось тем, что то ли, как говорили, эти старики-крестьяне сами расправились с милиционером, во что трудно поверить, то ли не уберегли его от басмачей. Но, так или иначе, Ахметджанов был, якобы, не дострелян и не дорезан, а изрублен до смерти тишой, т.е. железным орудием вроде маленькой, но тяжелой тяпки.

Пятого мая в Гарме состоялись, как мне рассказывали, довольно многочисленный митинг жителей и похороны первой жертвы междоусобицы областного масштаба. Похоронили лейтенанта в парке рядом с братской могилой девятерых русских служащих, погибших при обороне Гарма от банды бывшего бека Каратегина Файзулы Максуда, прорвавшегося в свою бывшую вотчину летом 1929 года.

Через несколько дней на могиле Ахметджанова был установлен памятник с соответствующей надписью на таджикском и русском языках и с фотографией погибшего. Сохранились ли до сих пор эти два памятника, да и русское кладбище, где в 1945 году был похоронен и мой отец? Гадать не берусь. Слишком серьезные столкновения между вооруженными отрядами непримиримой оппозиции и войсками нынешнего правительства Таджикистана прокатилась по Гармской группе районов совсем недавно…

* * *

А были ли у каратегинских басмачей какие-либо политические цели, имелась ли массовая база среди местного населения для пополнения банд и в чем основная причина возникновения басмаческого движения в Гармской области, помимо массового дезертирства призывников?

Но прежде, чем ответить на эти вопросы, нужно разобраться по сути, а не в духе пропаганды «для простого народа», что из себя представляет басмачество вообще. Коротко говоря, это — массовая вооруженная антисоветская контрреволюция в Средней Азии, ставившая перед собой задачу вернуть старые порядки: преимущественно буржуазной направленности в Фергане (Кокандская автономия) и преимущественно феодальной — на территории бывшего Бухарского эмирата с большей или меньшей националистически или религиозно заостренной идеологией. Само узбекское слово «басмач», т.е. давитель, душитель от глагола «басмак», что значит давить, есть хитроумная, подменная политическая кличка наподобие кличкам кулак, душман, враг народа и т.п., которыми себя носители этих кличек не ощущают, но они (клички эти) мобилизовывали неприязненное отношение части народа к их носителям. Хотя, повторяю, сами себя так называемые басмачи таковыми не признают. Иными словами, басмачество — это одна из сторон в жестокой гражданской войне, часто не признающая никаких сдерживающих мотивов гуманности, да еще и вырождающаяся в прямую уголовщину по мере разгрома Красной Армией крупных военных подразделений и превращения их в банды, как таковые. Но оставляя все сказанное за скобками, будем и мы так называемых басмачей, простоты ради, называть басмачами, а их отряды — бандами.

Надо полагать, что в истории басмаческого движения политические, хотя и призрачные, цели преследовались в последний раз Ибрагим-беком, вторгнувшимся ранней весною 1931 года в Таджикистан (и Узбекистан) во главе 10-ти тысячного корпуса хорошо вооруженных англичанами бойцов, который в кратчайшие сроки возрос, как говорили, до 70 тысяч сабель. Но то было время коллективизации и резкого обострения обстановки на селе. И все-таки Ибрагим-бек был разгромлен Красной Армией к июлю начисто.

В 1942 году никакой политической задачи каратегинские басмачи перед собою не ставили. Утверждению, что Саид Джалол лично прочитал в Коране предсказание, согласно которому вслед за эмиром Бухары Сайд Алим-ханом на престол взойдет тоже Саид из Каратегина, едва ли кто верил и среди басмачей. Однако все может быть. Ведь верили там многие, как я убедился, еще и не такой чертовщине.

Что касается массовой базы летом 1942 года у каратегинских басмачей, то ее не было уже потому, что сменились авторитеты, за которыми могло пойти дехканство. Вместо всесильных в прошлом феодалов, почтенных баев и уважаемых мулл сложилась советско-колхозная система (хотя и без некоторых пережитков прошлого) во главе с секретарями райкомов и председателями райисполкомов с их подручными: председателями сельсоветов и колхозов со своим окружением — кишлачными чиновниками и колхозным активом, обладающих большим или меньшим, но реальным влиянием на массы колхозников и контролем над ними, что особенно важно.

Строго говоря, начавшиеся 4 мая 1942 года события в Гармской области нельзя отнести к басмачеству, как к политическому антисоветскому движению. Но как еще называть шатающихся по горам и очень небезобидных, как будет рассказано немного погодя, вооруженных людей?

И хотя массовой базы у басмачей в Гармской области в те времена не было, все же имелся определенный источник пополнения банд Сайда Джалола. Этим источником стали явные и потенциальные дезертиры, стремящиеся избежать призыва в Красную Армию и отправки на фронт.

Одна из близких к облвоенкоматскому руководству сотрудница, главный бухгалтер этого учреждения В.А. Яковенко, нарисовала мне вот такую картину. Какое-то число злостно уклоняющихся от призыва в армию местных таджиков было арестовано зимою 1941/42 года. Но решение о их дальнейшей судьбе затягивалось по соображениям, надо полагать, «высокой национальной политики». А когда пришла весна, многие из числа местных жителей, опасавшиеся призыва, стали уходить в горы, не дожидаясь вручения им повесток. В горах, по подлинным словам той же самой В.А. Яковенко, молодежи набилось: «Как диких коз», хотя, замечу мельком, я если и видел в горах диких коз, то очень редко, очень далеко и очень мало. Но дело совсем не в этом, а в том, что в те годы председателем Верховного Совета Таджикистана был уроженец Гарма, фамилию которого я забыл, а восстанавливать ее по справкам не стоит. И вот этот председатель Верховного Совета, переживая за создавшееся на его родине положение с призывом в армию и желая его исправить, лично приехал в Гарм, где организовал «митинг» явных и потенциальных дезертиров. Первых выпустили из мест заключения, а вторых уговорили спуститься с гор на беседу со своим высокопоставленным земляком. Товарищ председатель Верховного Совета республики пожурил и одних, и других и, надеясь на свой авторитет, нашел достаточной эту свою акцию. Но результаты для него оказались неожиданными и противоположными ожидавшимся: в первую же ночь весь агитировавшийся им народ рванул в горы, включая, естественно, и освобожденных из-под ареста.

Как будто бы и действительно произошло нечто подобное. Во всяком случае председатель Верховного Совета Таджикистана приезжал в Гарм с целью исправить положение с призывом на военную службу, хотя без особого успеха. Остальное же, вернее всего — художественное преувеличение облвоенкомовских офицеров в насмешку.

Но так или иначе, уклонявшихся от призыва в армию среди каратегинских горцев было не так-то мало. Конечно, это не были настоящие басмаческие кадры: и психологический настрой, и военная подготовка, и цели другие. Но, как оказалось, среди убежавших в горы дезертиров были и кадровые, так сказать, басмачи, хотя и в очень небольшом числе. Но, в общем, дезертирство и явилось основной причиной возникновения в Гармской области такой разновидности басмачества к лету 1942 года. И не только это, но кое-что и еще, о чем будет рассказано немного ниже.

* * *

А дальше события развивались таким образом. Что ни неделя, то где-то пристрелили либо председателя сельсовета, либо мелкого чиновника из фискальных органов. К лету во многих кишлаках у местного начальства вошло в норму скрываться ночами от басмачей в посадках картофеля и кукурузы. Встреча с басмачами разных там рядовых служащих — будь то таджик или русский — оборачивалась поначалу только «конфискацией» лошадей. Без разбора никого не убивали и даже не грабили.

Спустя какое-то время стали известны и имена

руководителей басмаческих банд. Чаще всего упоминалось имя Сайда Джалола, а вслед за ним Хайдара —  правой, как считалось, руки Сайда Джалола, хотя на деле, возможно, именно он был скрытой пружиной всего этого движения.

Хайдар до последнего времени был руководителем той самой производственной бригады хаитского колхоза, в которой Сайд Джалол работал звеньевым. Но до этого Хайдар дважды побывал в басмачах. В начале 20-х годов, когда добрая половина Таджикистана, включая Каратегин, оказалась под властью басмачей, Хайдар был рядовым басмачом в отрядах бывшего бека Каратегина Файзулы Максуда и вслед за поражением последнего попал в число отпущенных на все четыре стороны. Второй раз он принял активное участие в банде того же Файзулы Максуда, перешедшего через Пяндж из Афганистана в 1929 году с тремя своими подручными и дошедшего до Гарма во главе отряда в полторы тысяч сабель, уничтожая по дороге всех представителей Советской Власти — таджиков и всех русских, за исключением врачей, которых по мусульманскому адату убивать не разрешалось вне зависимости от их национальной принадлежности. Здесь Хайдар стал уже курбаши, т.е. командовал басмаческим отрядом. С разгромом Файзулы Максуда и его повторным уже бегством обратно в Афганистан Хайдар был взят в плен, а потом сослан в Сибирь, где пробыл несколько лет. Будучи, надо полагать, хозяйственным дехканином, он, спустя какое-то время по возвращению из ссылки, был назначен бригадиром производственной бригады хаитского колхоза. Удивляться, между прочим, здесь нечему -я видел директора элеватора, бывшего в прошлом басмачом. Куда же было девать тысячи таких людей?

Надо полагать, что бывшие каратегинские басмачи не теряли друг друга из вида и когда им показалось на фоне наших неудач на фронтах, что пришло время, они и организовали, для начала, описанную выше акцию 4-го мая 1942 г.

Басмаческие банды или мелкие группы возникли тогда в восьми (из 11) районах Гармской области. Их не было только в граничащих с Афганистаном Калаи-Хумбском и Нульвандском районах, из которых дезертиры могли без особого труда уходить за рубеж, и в смежном с Калаи-Хумбском Сангворском районе. Помимо Сайда Джалола и Хайдара упоминалось еще имя, якобы подчиненного им, главаря банды из Калаи-Лябиобского района, расположенного напротив Хаитского по другую сторону реки Сурхоб. Общее число басмачей, как говорили у нас тогда в Гарме, составляло примерно 150-200 стволов. Но может быть их было и побольше? Они ведь не пронумерованы и не в форме: сегодня басмач, а завтра — рядовой колхозник.

Сначала бороться с этими бандами попытались силами милиции и так называемых доброотрядов, сформированных из числа лиц, входивших в советско-партийный актив, без привлечения на этот раз в доброотряды кого-либо из гражданских служащих некоренных национальностей, т.е. русских, татар, евреев и т.д., которые понаехали тогда в Гармскую область в большом числе. Надо сказать, что это было очень разумное решение, так как не разжигало вражды между местным населением и приезжими. Другое дело милиция, где были не только таджики, но и русские, особенно среди руководящих кадров в небольшом числе. Но это не вызывало у басмачей ожесточения против всех русских вообще. И это не просто слова, но вывод из фактической обстановки, легко подтверждаемый фактами.

Терпимое к нам, русским, отношение басмачей было доведено до нас и в «официозном» порядке. Так, однажды к нам в облЗО зашли три добротно одетые по-местному таджика средних лет. Они обратились к нашему главному зоотехнику Василию Алексеевичу Мухину с просьбой дать разрешение на отстрел быка-производителя породы швиц, сорвавшегося с привязи и наводящего в горах страх на конных и пеших. Но поскольку их просьба не подкреплялась никаким документом, в разрешении на отстрел быка им было отказано. И тут, когда эта троица уходила, как бы пятясь на выход к дверям, один из «гостей» четко произнес по-таджикски такую фразу: «Саид Джалол сказал, что русские товарищи пусть продолжают ездить по кишлакам по своим делам. Того, кто не ходит по его следам, он не тронет». Так и сказал: «русские товарищи» (рафикони руси). Видимо слово товарищ (рафик) у них понимается как-то по-своему. С тем и вышли. Тогда Вася Мухин спросил меня: «Ты догадываешься, что это за люди?» «Догадываюсь, — ответил я, — и думаю, что их можно задержать, позвонив в милицию. Но тогда нам уж точно по кишлакам не ездить». И наш главный зоотехник согласился, что лучше вообще об этом эпизоде помалкивать.

Слово свое Саид Джалол сдержал. Мы продолжали разъезжать по области по своим служебным делам. Правда, поначалу кое у кого отобрали лошадей — пришлось во избежании этого походить недолго пешком. Но вскоре в область стали перебрасывать пограничников, и басмачам самим стало сподручнее передвигаться по горам пешком. Тогда они перестали отбирать у нас лошадей, хотя у себя какое-то их количество сохранили на случай, видимо, рейсов на порядочные расстояния и для своей верхушки. А мы снова стали ездить по области верхом, не особенно опасаясь потерять лошадь. Я сам побывал в эти месяцы почти во всех районах области. Случалось и ночевать у незнакомых таджиков и даже под открытым небом. Как-то подъехало несколько фигур вроде бы на хороших лошадях, остановились на минутку и молча двинулись дальше. Будь это местное начальство, подняли бы меня с земли и забрали доночевывать в кишлак. Да нет: местное начальство в те месяцы по горам не разъезжало ночами.

В качестве убедительного доказательства более чем терпимого отношения саид-джалоловских басмачей к служащим из числа русских — приведу такой пример. Один из агрономов облЗО А.А. Жуковский, проводил в Шульманском районе апробацию сортовых посевов ячменя и пшеницы. В течение доброго десятка дней он разбирал доставлявшиеся из колхозов снопы, разместившись на площадке рядом с чайханой, где он питался и ночевал. Эту чайхану время от времени посещало и кишлачное начальство. И все шло, как говорится, тихо — мирно. Но настал день, когда агроном Жуковский, закончив работу и попив чаю, покинул чайхану рано утром и отправился восвояси. А часов в 10 утра того же дня и почти на том же месте был расстрелян басмачами только что подъехавший сюда «со свитой» председатель сельсовета.

Что же басмачи не знали, что здесь долго работал и жил агроном Жуковский? Конечно, знали. Но не хотели, видеться, усложнять ситуацию с расстрелом председателя сельсовета в присутствии русского. А что тогда пришлось бы делать с ним самим, этим безобидным пожилым русским агрономом, считавшим колосья и связывающих их по — сотням? Замечу попутно, что как раз Шульмакский район, наряду с Хаитским и Калаи-Лябиобским, понес наибольшие потери от рук басмачей. В этом районе было убито басмачами как бы не семь одних только председателей сельсоветов.

Забегая немного вперед, должен сказать, что осенью 1942 года от басмаческой картечи погиб все же один из гражданских лиц русской национальности. Да и то потому, что басмачи, приняв его за работника фельдсвязи, думали воспользоваться его пистолетом. А когда увидели, что ошиблись, даже послали вездесущих мальчишек в сельсовет, чтобы забрали раненного, пока он жив. Но когда пришли его забирать, то обнаружили уже мертвое тело. Раненый в живот человек, оставляя кровавый след, прополз по пыльной дороге метров 80 и скончался. Скажу со скорбью, что этот подстреленный «по ошибке» из-за дувала русский работал до ВОВ бухгалтером Гармского облЗО. Оттуда и был призван в армию, воевал и был тяжело контужен в битве под Москвой. С фронта вернулся глухонемым и объяснялся с помощью записок. Но стараниями доброй женщины, армянки по национальности, взявшей на себя всю заботу о нем, он стал постепенно выздоравливать и, наконец, заговорил. И вот дернул же его черт 10 октября 1942 года выехать на велосипеде, одетым в солдатскую гимнастерку, по той дороге, где обычно проезжал дежурный фельдсвязи. А что это за такая фельдсвязь, я представления не имею, между прочим.

И еще вот о чем, довольно забавном. В бандах Саида Джалола были не только таджики, но и киргизы из Джиргитальского района, примыкающего к Хаитскому с востока. А один мой попутчик-таджик говорил мне, что у Саида Джалола есть и татары. Когда же я у него спросил, нет ли у него и русских, то мой «информатор» ответил, что там, где-то в горах есть, говорят, четверо русских. Ручаюсь, что ни татар, ни русских, в равной мере, в бандах Саида Джалола не было и не могло быть ни одной души. Все это — выдумка чистой воды. Но многозначительно другое. Явно симпатизирующий басмачам таджик не видел никаких причин тому, чтобы среди басмачей не было бы как татар, так и русских.

В связи с только что сказанным передам немного из рассказа моего не вернувшегося с фронта товарища, научного сотрудника Средне-Азиатской сельскохозяйственной опытной станции в Милютинской, талантливого агрохимика Сергея Степановича Селифанова. Ранней весною 1931 года он был в командировке в совхозе «Догара», что километрах в 60-ти на юго-восток от Сталинабада. В самом начале посевной отделение этого совхоза, где как раз находился С.С. Селифанов, было захвачено ночью одним из басмаческих подразделений Ибрагим-бека, прорвавшегося из Афганистана двумя колоннами по пять тысяч сабель. Как рассказывал С.С. Селифанов, выгоняя работников этого отделения из вагончиков, басмачи «командовали» на таджикском, узбекском и русском языках. Причем, многозначительно утверждал рассказчик: на русском — без акцента. Сомнительно-то в общем. Но С.С. Селифанов вруном не был. Но это во время тщательно подготовленного западными службами вторжения. Кстати из всех вытащенных из вагончиков работников отделения басмачи убили только двух: одного русского, пытавшегося схватиться за ружье, и одного таджика-тракториста. Последнего застрелил родной отец, вернувшийся из скитаний за рубежом на родину. Этот эпизод стал, между прочим, христоматийным. А вообще-то, начиная с 1931 года, басмачи перестали вырезать русских подряд. Пытались выявлять коммунистов, но их, как правило, не выдавали ни русские, ни таджики.

* * *

Созданные в районах доброотряды не смогли подавить басмаческое движение. Вот что рассказывал один из активных доброотрядовцев, бывший начальник Хаитского райЗО, попавший в перестрелку еще 4 мая 1942 года. Входившие в эти отряды «добровольцы» первоначально были вооружены казенными винтовками, а одеты по-домашнему, т.е. в более или менее европейскую одежду, в какой ходили госслужащие таджики. Их задача: находить и уничтожать басмаческие банды. Но на деле получилось не так. Полазав по горам с недельку, они не могли вступить в боевой контакт с басмачами, хотя и наталкивались на следы их кровавых расправ. Возникло подозрение, что басмачам помогает часть местного населения, сообщая о передвижениях доброотрядовцев. Тогда решили придать им внешность басмаческих банд. Доброотрядовцев перевооружили разнокалиберными, в значительной части охотничьими, ружьями и заставили одеться по — кишлачному. Эффект оказался поразительным. Теперь местное население, принимая доброотрядовцев за басмачей, стало сообщать им о передвижениях постепенно вводимых в область воинских подразделений. Другая сторона дела состояла в том, что доброотрядовцы стали нести потери не в столкновениях с басмачами, а от их рук прямо у себя по домам в ночное время в перерывах их бесплодных походов за неуловимыми басмачами. Пришлося и доброотрядовцам ночевать в посадках картофеля и кукурузы. А бывшего начальника Хаитского райЗО спрятали понадежнее — перевели на должность заместителя начальника облЗО по коню (в то время была такая должность).

Продолжая выезжать в районы по делам службы летом 1942 года, мы постепенно стали понимать, что бандитские вылазки, порою очень жестокие, носят не национальный и не религиозный, а социальный характер. Это всем было настолько ясно, что у нас в облЗО советовали при выезде в районы брать с собою хлебные карточки не на 600 или 800 граммов, а на 400, чтобы басмачи не приняли кого-либо из нас за большое начальство. Шутка, конечно, но со смыслом.

Ну ладно, дезертирство дезертирством, но зачем истреблять местное чиновничество? Почему против него такое ожесточение? Тут, видится, две причины. Во-первых, сопровождаемые порою поборами фискальные функции осуществлялись непосредственно местными сельсоветскими и райисполкомовскими чиновниками, а не русскими. А во-вторых, у местного чиновничества было — с эмирских еще времен — в большом ходу рукоприкладство, чего не допускали русские служащие. Правда, как мне рассказывали, при бекско-эмирском режиме было покруче: неплательщиков податей и убивали, случалось, для острастки остальных.

А вот вам один пример из нового времени. Приехав в колхоз им. Сталина Шульмакского района, я заметил признаки какого-то смятения у перешептывавшейся в окружении председателя колхоза группы людей. Спросив, в чем дело, я получил такую потрясающую информацию. Председатель здешнего сельсовета посылал в Комсомолабад за солью прибившегося к этому кишлаку изголодавшегося матчинца. Но этот матчинец отказывался ехать за солью, если ему не дадут в дорогу хлеба: путь-то не близкий — около 60 километров, туда и обратно, на осле — трое суток. Слово за слово и рассвирепевший предсельсовета, изловчившись, ударил матчинца несколько раз камнем в грудь. Тот упал на землю и не мог подняться. Колхозники отнесли его в чье-то помещение и положили на тахту. По моей просьбе мне показали, без особой охоты, этого изможденного несчастного из Матчинского района, где многие ждут — не дождутся, когда созреет тутовник — второй после ячменя хлеб во многих горных кишлаках Предпамирья. Фельдшера к матчинцу пригласили. Что он предпринял, не помню, но активной гражданской позиции не занял: скис как-то.

После возвращения в Гарм я рассказал об этом эпизоде облуполномоченному НКВД Аршинову, которого неплохо знал, а он меня еще лучше, поскольку был обязан всех знать насквозь и, как мне передавали по секрету, мною интересовался особо. Я попросил Аршинова вмешаться в это дело. Но в ответ мне было сказано, что это бесполезно, так как пострадавший наверняка откажется подтвердить факт его избиения. «Что, -спросил я, — пообещает барана?» «Нет, — ответил Аршинов, -уже пригрозили, наверное, заранее, что добьют при первой жалобе. Подобное случалось уже». Вот и судите сами, где начинается и где кончается «басмачество»?!

Мне известны и другие факты избиения колхозников как местными чиновниками, так и руководителями более высокого ранга, которые во всем остальном производят хорошее впечатление.

Видимо, кое-кому пришлось расплатиться и за это в 1942 году.

* * *

Возникает вопрос: каковы были источники обеспечения басмачей продовольствием и боеприпасами?

Скажу без обиняков. Продовольствие они получали из колхозов, чему у меня есть косвенные и прямые доказательства. Так, наш заместитель начальника облЗО по коню и, как я уже

говорил, бывший доброотрядовец, рассказывал мне однажды о таком случае. Поднимаясь в горы, они, т.е. доброотрядовцы, как-то раз догнали на крутой тропе мальчишку лет восьми -десяти, тащившего за собою за веревку нагруженного кулем муки осла. На вопрос: откуда, мол, и куда везешь, тот вполне спокойно ответил, что отвести этого осла с мукой в горы его попросил незнакомый мужчина (ях мардак), сказавший, что на такой-то развилке осла заберет другой мужчина. Но в те времена муки-то не было ни у кого, кроме как на колхозных мельницах и пекарнях для неотложных кишлачных нужд.

Более конкретно мне рассказал об этом уже после ликвидации основных басмаческих банд упоминавшийся мною раньше председатель колхоза им. Сталина Шульмакского района, с которым я был в хороших личных отношениях и пользовался его доверием. По его словам, ему приходилось выполнять требования басмачей о «поставках» им муки и овец. Присылают с подростком записку, а в ней указание: что, сколько и куда надо доставить. Приходится подчиняться. Если организовать милицейскую засаду, то убьют потом, не задумаются. И это так и было бы. Хотя басмачи Саида Джалола не резали и не грабили подряд, но атмосферу страха поддерживали, проявляя порою крайнюю жестокость. Так, в самом Хаите у одного старика отрезали ночью голову и увезли ее в горы только за то, что он утром по дороге в поле на уборку ячменя произнес с искренней или деланной досадой вот такие слова в присутствии всего лишь нескольких женщин: «Когда же мы поймаем эту собаку — Сайда Джалола?» Может быть это всего лишь пущенный для устрашения народа слух: мы, мол, все слышим, все знаем и всегда можем наказать кого надо. Но даже если это ложный слух, его сеятели исходили из признания за басмачами права жестоко наказывать даже старого человека лишь за безответственные слова в адрес их главаря.

И еще одна иллюстрация об отношении басмачей не к председателям сельсоветов, а к председателям колхозов. Летом того же года руководство Калаи-Лябиобского района посоветовало мне ознакомиться с положением дел в передовом колхозе «Джамиати бесенфи» (бесклассовое общество). Пробыв там пару дней, я познакомился и подружился с председателем колхоза. А теперь хочу рассказать кое-что из наблюдавшегося мною там и из рассказанного председателем этого колхоза, имя которого я, к сожалению, забыл начисто, что является некоей загадкой природы памяти: помнишь век человека совсем пустого и забываешь того, кто вызывает к себе живой интерес и заслуживает искреннее уважение. В этой связи отмечу еще такой феномен: все почти имена людей и названия кишлаков, рек, перевалов и т.п., «довезенные» мною из Средней Азии до Ставропольского края, т.е. до родины, мне кажется, сохранились в моей памяти прочно и спустя более полувека. А то, что «растерял» еще там или по дороге, теперь не восстановишь и через силу.

Но пойдем по порядку. Поехал я в этот колхоз без провожатого. Приезжаю, спрашиваю, где найти председателя. Говорят, что он в чайхане, около правления. Подъехал к чайхане. Там — вроде планерки. Пьют чай с хорошими белыми лепешками, кишмишом и курагой и обсуждают текущие дела. Посредине ~ председатель. Вокруг него — колхозный актив, включающий обычно счетовода, бригадиров, агронома, секретаря партячейки и в лучшем случае — еще пару стариков-советчиков, а в худшем — несколько доброхотов-приживал. Здесь всего человек десять мужчин, а в некотором отдалении от скатерки под угощение — достархана — несколько детей разного возраста в изношенной одежке, жадно тянущихся худыми ручонками за подаваемыми им взрослыми кусками лепешки. Подумалось сразу: уж не сироты ли это, оставшиеся без погибших на фронте отцов?

Попоили и меня чаем и покормили немножко. А затем мы ездили с председателем по горам. Осматривали посевы зерновых. Добирались до летних выпасов к отарам овец. По-видимому, в районе сказали, что приедет новый работник из облЗО, так надо показать ему колхоз с лучшей стороны. Иначе едва ли бы он со мною — человеком ему незнакомым — таскался в седле по горам два дня.

Хозяйство это на самом деле выглядело по сравнению с другими неплохо: поля не больно засорены, огрехов практически нет, овцы нормально упитаны.

В дороге, как и водится, все время переходили с одной темы на другую. Постепенно председатель стал высказываться все откровеннее и жаловаться на некоторые обстоятельства. С огорчением рассказал, почему ему, председателю богатого колхоза, приходится ездить на довольно невзрачной лошади. Причина была, оказывается в том, что ему пришлось продать своего личного карабаира, чтобы внести в какой-то оборонительный фонд 40 тысяч рублей, поскольку район не мог мириться с тем, что председатель самого богатого колхоза собирался сделать самый маленький взнос. Вот и пришлось продать коня за 50 тысяч. 40 тысяч внес в банк на указанный счет, а за 10 тысяч купил трехлетку и ездит теперь на ней. А другие внесли и по 50, и по 100 тысяч. Я не смог даже спросить у него, а почему бы не завести себе под седло колхозного коня? Боялся обидеть и потерять уважение. Мне и так было ясно. В нашей поповской семье ведь тоже не знали никаких махинаций, т.е., как считает современная «деловая» шпана, — не умели жить.

Потом он разъяснил мне одну загадку: как это может получаться, что в богатом колхозе вокруг не бедного достархана жмутся нищенствующие, по существу, дети. Я-то не спрашивал, но, как сказал сам председатель, это — дети из соседнего колхоза им. «1-го мая», где председателем такой-то. Имя того председателя было тогда в Гармской области всем известно, так как он получил две телеграфные благодарности от Сталина за покупку для Красной Армии двух боевых самолетов за счет «личных сбережений». А по словам председателя колхоза «Джамиати бесинфи», председатель колхоза им. «1-го мая» сплавляет на плотах вниз по Сурхобу колхозное зерно в Гарм, где продает его на черном рынке. А полученные от этой акции деньги вносит в банк от собственного имени. «А голодных детей из этого колхоза родители приводят и приносят к нам», -разоткровенничался мой собеседник. Вот, по его словам, он в ночь-полночь ездит один и безоружный по горам, не боясь никаких басмачей, а тот ловкач-председатель ночует с топанчей (пистолетом) под полой в посадках картофеля.

Не стал я уж у него спрашивать, приходилось ли ему передавать басмачам продукты питания, чтобы потом не переживал: не зря ли доверился мне? Но было ясно одно: басмачи относились к председателям колхозов по-разному.

Но наверное значительнее другое.

Вот смотрите! Через руки председателя колхоза им. «1-го мая» проходят очень большие деньги, наверняка не без выгоды и для него самого, и для определенных лиц в руководстве района и области, обеспечивающих прикрытие этой афере. Но колхозники здесь бедствуют. А председатель колхоза «Джамиати бесинфи» не находит возможным купить для себя хорошего коня за колхозные деньги, но колхозники живут здесь терпимо и даже подкармливают изголодавшихся детей из соседнего колхоза. Не сходная ли ситуация имеет место сейчас в некоторых колхозах Ставрополья? В одних на зарплату колхозникам денег нет, а на машины и строительство дорогих домов для начальства они находятся. В других же колхозах начальство не жирует, а дела в хозяйстве идут неплохо, — в кассе есть деньги и на производственные нужды, и на зарплату. Да что там говорить. Я хорошо знал один колхоз на Прикумье, в котором неплохо шли дела и неплохо жилось колхозникам в течение ряда десятилетий, пока во главе этого колхоза стояли деловые и совестливые руководители. А после очередной смены председателя этого колхоза и сам он, и все село захирели. Жалость-то какая.

Не хотелось бы рассказывать, да, как говорится, из песни слова не выкинешь. Время то было голодным для всех, включая советских служащих. Бывая в колхозах, некоторые из нашего брата, принимали от председателей «подарки» продуктами питания; сливочным и густым ореховым маслом, соленым курдючным салом, мукою. Предлагали подобное часто и мне, но я, человек бессемейный, старался или не брать ничего, или оплачивать по более или менее нормальной цене, хотя может быть эти деньги и не поступали от кладовщиков в колхозные кассы. Как знать?

Председатель колхоза «Джамиати бесинфи» мне ничего не предлагал, а у меня и мысли не было попросить его, чтобы колхоз отпустил мне что-либо за деньги. Но дней через 10 после моего возвращения в Гарм незнакомый таджик принес мне домой в хурджуме (переметной суме) приличный набор продуктов. Сказал, что от председателя колхоза «Джамиати бесинфи». А взять деньги за эти продукты отказался наотрез: председатель, мол, обидится. По-видимому, тот, посмотрев на мою экипировку, догадался, что я в нужде. Оставалось сказать: рахмат (спасибо).

* * *

Поняв, что доброотряды и милиция не способны справиться с басмачами, а террор с их стороны все усиливается, начальство решило ввести в область регулярные войска, сняв какое-то их количество с афганской границы. И вот через Гарм в направлении на Хаит прошла укомплектованная преимущественно украинцами колонна пограничников, сопровождаемая обозом боевого и бытового назначения. Ожидались, наверное, серьезные столкновения с басмачами. В Гарме был развернут лазарет, вокруг которого захлопотали дамы — жены областного начальства. Гармский аэропорт охраняли теперь солдаты. Он был готов к переброске тяжелораненых в Сталинабад, что, кстати, оказалось, говорят, разумной предупредительной мерой.

Основной лагерь пограничники разбили вблизи Хаита. Где и как начались военные операции против басмачей и насколько интенсивными были столкновения сказать не могу — об этом широко не оповещалось. Но в итоге именно военное подразделение обеспечило подавление басмачества в Каратегине в 1942 году. Но об этом немного погодя, а сейчас вернемся к герою нашего рассказа — Саиду Джалолу.

Лично я не встречался ни разу ни с Саидом Джалолом, ни с Хайдаром. И не жалею, откровенно говоря, об этом. А вот с людьми, которым в этом смысле «повезло», беседовать приходилось.

Итак… Марк Иванович Дмитриев, заведующий госсортоучастком в Ярхич-кале, что километров может быть в 15 от Хаита вверх по речке Ярхич. Человек обстоятельный и материально обеспеченный. С прежнего места своей работы в Сибири привез росомаховую доху, отороченную мерлушкой венгерку из добротного светло-синего сукна, охотничьи сапоги-вытяжки и прочую обновку. Уже здесь, в Таджикистане дослужился до процентных надбавок к зарплате за работу в высокогорном районе. Имеет корову, овец и домашнюю птицу. Охотничает на досуге с двустволкой 16-го калибра понемногу на горную куропатку-кеклика, зайца и лису, но не на кабана или медведя, как некоторые другие. Семья совсем маленькая: сам, жена, сын Володя лет восьми. Немного знаком со мною по служебной линии. Вот он-то с Саидом Джалолом встречался. А о том, как это было, и пойдет рассказ.

Будучи в командировке как бы не в Джиргитальском районе на исходе лета 1942 года, я услышал, что несколько дней тому назад был налет на Ярхичский госсортоучасток и что М.И. Дмитриева крепко ограбили. Не раздумывая долго, я махнул напрямую в Ярхич-калу, минуя Хаит. Марка Ивановича с супругой и сыном застал дома и узнал от них, что события не ограничились налетом басмачей.

Но пойдем по порядку. То, что я узнал от Марка Ивановича и его жены, можно сказать, по горячему следу, достойно составить большой отдельный рассказ, но я ограничусь самым главным. Оказывается целью налета басмачей на квартиру Марка Ивановича являлось их намерение отобрать у него охотничье ружье и припасы к нему. Но предупрежденный о такой вероятности добрыми соседями-таджиками, Марк Иванович отвез свое ружье в Хаит и сдал там под расписку начальнику милиции, своему, между прочим, однофамильцу.

Тот не очень-то и хотел принимать это ружье, говоря с досадой: «Чего ты, товарищ Дмитриев, их забоялся. Они должны нас бояться, а не мы их».

Спустя какое-то время, соседи по кишлачной улице стали советовать Марку Ивановичу, чтобы он с семьей не ложился спать дома, а прятался ночью в огороде, так как вот-вот должны к нему заявиться басмачи. Дмитриевы и поступали по совету соседей ночи три подряд. Но время шло, а никакие басмачи не приезжали. Остались ночевать в доме. И в первую же ночь их разбудил топот копыт. Во двор заехала и вплотную приблизилась к дому большая группа верховых. Мелькнула мысль оказать сопротивление домашними средствами, да не тут-то было. В комнату ввалилось больше десяти чужих таджиков. Марка Ивановича затолкали в угол и препоручили надзор за ним как бы не оторопевшему от непривычки почти мальчишке, приставившему по команде к горлу Марка Ивановича нож. Басмачи занялись одновременно двумя делами; одни требовали у Марка Ивановича отдать ружье, угрожая расправой, другие занялись откровенным грабежом. Потянули одежду, даже недошитое платье оторвали от швейной машинки, из сарая вытащили шерсть. Жена Марка Ивановича в беспамятстве пыталась вырывать из рук басмачей свое добро и что-то — не помню — действительно вырвала. А Марк Иванович все доказывал и доказывал, что ружье он сдал в милицию и получил расписку. Но басмачи упорствовали, утверждая, что у него было два ружья, а сдал в милицию он одно. Порядком очистив жилое помещение и сарай, и не получив ружье, басмачи покинули дом и двор Дмитриевых. «Тут, — говорит Марк Иванович, — мы сели с женой на тумбочку и глубоко вздохнули: черт с ним, что ограбили, главное живыми остались. Закончилось благополучно». Но, оказывается, не совсем так.

Не прошло и получаса, как снова конский топот во дворе. Минута-другая, и в квартиру ввалилась новая группа басмачей: штаб, как сказал мне Марк Иванович. Один из них, подавший Марку Ивановичу руку, заговорил более или менее приветливо: «Что это у тебя, Марк Иванович, беспорядок такой?» Это был Саид Джалол, о чем Марк Иванович догадался сразу. «Да вот басмачи устроили погром и ограбили», — ответил он. Саид Джалол нахмурился: «Какие там басмачи? Что ты говоришь?» Но потом, сменив гнев на. милость, пообещал догнать обидчиков и все вернуть Дмитриевым. А затем стал требовать отдать ружье, перемежая угрозы расправиться с «комплиментами». По словам Марка Ивановича Саид Джалол говорил так: «Марк Иванович, ты хороший человек, и жена твоя хорошая женщина, и сын Володя хороший мальчишка. Но если ты не отдашь ружье, мы тебя зарежем». Не добившись, однако, ничего, и эта группа басмачей двинулась вверх по течению Ярхича. Совершенно ясно, что с оружием у них дело обстояло очень плохо.

По мнению Марка Ивановича басмачи получили ошибочную информацию, что у него было два ружья, тогда как на самом деле было ружье-двустволка. Порох и свинец Марк Иванович отдал басмачам беспрекословно. Почему они оставили Марка Ивановича в живых, когда им ничего не стоило всадить ему в грудь жакан или заряд картечи? Наверное тому были две причины: нежелание втягивать в противостояние гражданских русских и добрая молва о Дмитриевых в Ярхич-кале.

Вскоре после того, как басмачи покинули кишлак, вслед за ними туда вошло небольшое подразделение солдат-пограничников. В нескольких верстах от Ярхич-кале красноармейцы почти наткнулись на привал басмачей, варивших мясо в большом котле на вольном воздухе. Захватить их врасплох не удалось, так как на подходе к привалу басмачи оставили в дозоре двух метких стрелков-киргизов. Завязалась перестрелка. Результат таков: 11 убитых басмачей и несколько раненных солдат. Сказалась неравноценность оружия: винтовки у одних и охотничьи ружья — у других. Среди убитых басмачей один уже был в рубашке Марка Ивановича, забрать которую себе обратно тот отказался. Сам Саид Джалол, одевши росомаховую доху и маскируясь под теленка, приблизился на четвереньках к коню, вскочил в седло и был таков. По крайней мере так рассказали солдаты.

Возвращаясь назад к Хаиту, красноармейцы заехали к Дмитриевым. Жена Марка Ивановича поила их чаем и сделала перевязку раненным картечью.

Когда солдаты покинули Ярхич-Калу, возникло одно неожиданное обстоятельство. Благожелательные до этого к семье Марка Ивановича жители кишлака резко изменили к ней свое отношение. «Уходи из нашего кишлака», — говорили они Марку Ивановичу. Надо полагать, не понравилось нарушение «нейтралитета».

Много позже о своей встрече с Саидом Джалолом мне рассказал еще один знакомый — главный агроном Хаитского райЗО Нурматов.

Этот самый Нурматов был каким-то там родственником начальнику нашего облЗО Нуруллаеву, что добавляло ему, извините, нахальства во взаимоотношениях с «простым народом».

Так вот. Как мне рассказывал сам Нурматов, как-то раз под вечер он проезжал на рысях один кишлак, торопясь по светлому добраться до дома. пока не так опасно. А то, мол, наткнешься, чего доброго, на басмачей… Но тут он заметил в одном дворе какое-то движение. Ржали лошади, шел нестройный гул голосов, мерцали отсветы из освещенного помещения. Полагая, что раз здесь много народа, то басмачей не должно быть, Нурматов завернул в освещенный двор. Крикнул, чтобы приняли лошадь и зашел в помещение со словами общего приветствия. Увидев очень богатый достархан, он потеснил круг угощавшихся и присоединился к трапезе. Плов был отменным, мясо сочное и жирное, лепешки свежеиспеченные, чай ароматным. Продолжая принимать пищу и не успев еще пару раз блаженно рыгнуть, Нурматов, готовясь проглотить очередной кусок мяса, остановил взгляд на сидящего напротив мужчину. Вроде бы знакомый человек, а кто именно, он никак

не мог сообразить. Белые ненатруженные руки и белое полное лицо, окладистая густая борода без проседи. Одет очень хорошо. Вроде бы и молодой, а какой солидный. Где я его мог видеть, подумал Нурматов. И в это время загадочный визави заговорил с усмешкой: «Что, Нурматов, не узнаешь разве меня? Ведь я — Саид Джалол, почти что твой сосед по Хаиту».* Кусок мяса остановился, по словам Нурматова, у него в горле: ни туда — ни сюда. А Сайд Джалол успокаивает: «Ешь, ешь, Нурматов. Ты ведь здесь разъезжая, не меня ищешь. Только одно имей в виду: никому ни слова, где и с кем ты меня видел. Проболтаешься — пропал».

На этом и закончилась встреча Нурматова с Саидом Джалолом. Не требуя уже хозяйским голосом, чтобы подвели лошадь, он сам нашел ее у привязи, отвязал, залез с трудом в седло и ни жив, ни мертв тронулся в путь, доверяя лошади самой выбирать дорогу домой, заканчивает Нурматов свой рассказ.

Тут в разговор вступает его жена, писанная красавица, каких немало среди таджичек. По ее словам, в тот вечер ее охватило беспокойство. Время-то тревожное, и уж ночь наступает, а мужа все нет и нет. «Наконец, — говорит она, — какой-то стук с улицы. Спрашиваю кто там? Ответа нет. Еще раз спрашиваю и опять молчание. Открыть калитку боюсь. И только когда заржала лошадь, то по знакомому ржанию рискнула открыть калитку. Смотрю, стоит мой Нурматов, бел, как простыня. Стоит и слова не вымолвит. Взяла его за руку, завела в комнату, а он все молчит. Заговорил примерно через полчаса, да и то что-то без смысла». О том же, что случилось с Нурматовым в ту ночь, он рассказал жене много времени спустя — когда Саида Джалола уже не было в живых.

______________

* Нурматов либо соврал, либо «окосел» от страха — не могли быть у Сайда Джалола белые руки и лицо. Летом в горах все загорают под воздействием ультрафиолетовых лучей основательно.

* * *

Примерно в июле 1942 года я ехал в кузове попутной автомашины из Сталинабада в Гарм. Вместе со мной ехало несколько таджиков и русских. В числе последних были и женщины. Время шло к ночи и некоторых моих попутчиц охватила тревога: не попадаем ли мы в лапы к Сайду Джалолу?

Встревожившихся женщин стал успокаивать немолодой таджик, назвавшийся Назаровым и прилично говоривший по-русски. «Саид Джалол совсем не страшен, — сказал он, — его как теленка можно поманить лепешкой, куда захочешь. Я его знаю хорошо по Хаиту, где работаю прокурором».

«И смел же ты, — подумал я, — когда Саида Джалола и близко нет. А что запел бы, если бы он вдруг появился перед нами?» Сказать это Назарову я, однако, не нашел приличным. А спустя какое-то время я узнал, что этот самый Назаров, бывший, правда, а не действующий прокурор Хаитского района, на самом деле хорошо знал Саида Джалола, так как был его близким родственником. Больше того, он даже укрывал его в специально вырытом в своем доме подвале зимою 1941/42 года, после того, как Саид Джалол и его напарник прибежали в Хаит, бросив охраняемый ими пост и захватив с собою винтовки.

Но впоследствии Назаров сыграл в судьбе своего родственника — басмача совсем иную роль. Расскажу об этом, как сам слышал от хаитских таджиков и от некоторых более или менее информированных русских, не ручаясь за достоверность рассказываемого.

Однажды, уже на исходе лета в придорожной чайхане между Хаитом и Гармом царило некое возбуждение. Один из посетителей этого заведения, являющегося, в частности, форумом обмена новостями, говорил с возмущением, что его призывают на военную службу да еще заставляют, несмотря на пожилой возраст, ехать в часть, расквартированную в Сталинабаде. Туда он, якобы, и отправился было, да сейчас передумал. Заявив так, он разорвал на глазах у всех повестку из военкомата, выхватил из-под полы пистолет и добавил взволнованным голосом: «Я знаю, куда мне надо идти. В Сталинабаде меня не дождутся!» Обойдя после этого кишлак стороной, этот человек свернул направо и пошел вверх по горной тропе. Этим человеком был Назаров.

Когда Назаров, не без помощи местных жителей, добрался до расположения басмачей, они уже знали все о его поступке в чайхане. В связи с появлением Назарова в банде, возникла размолвка между Саидом Джалолом и Хайдаром. Последний высказывался коротко и ясно, что этого прокурора надо, не медля, прирезать, так как хорошего от него ничего ожидать нельзя, а беды наживешь. Но Саид Джалол посчитал вполне нормальным доверять Назарову, так как он его родственник, во-первых, укрывал его у себя дома в зиму 1941/42 года, во-вторых, и уклонился от призыва в армию, в-третьих, т.е. тоже стал дезертиром. Так Назаров стал в банде Саида Джалола полноправным ее членом.

Как считали басмачи, для успешного противостояния красноармейцам им нужно хорошее стрелковое оружие, а конкретнее — винтовки и автоматы. Эту немудреную мысль настойчиво внушал Сайду Джалолу Назаров, заявлявший неоднократно, что достать винтовки и автоматы можно в полевом лагере пограничников под Хаитом. Надо только снять часовых на мосту через Ярхич, а там рукой подать до того места, где хранится оружие в ночное время. Постепенно Сайд Джалол стал соглашаться с Назаровым, что надо организовать налет на красноармейский лагерь. Во время обсуждения плана «операции» Хайдар наотрез отказался в ней участвовать, отговаривая от этого и Саида Джалола. Но тот, видится, загорелся такой идеей и в назначенный день двинулся по направлению к Хаиту, захватив с собою пять басмачей-стрелков и Назарова. Шли скрытно пешком по правому берегу Ярхича. Километрах в двух от моста разместились в большом однокомнатном доме местной кладки. Назарову вменялись обязанности разведчика, а остальным пришлось ожидать его сообщений. Тот сразу пошел, якобы, для проверки: бодрствуют ли постовые на мосту. Вернувшись немного погодя, Назаров сказал, что они прогуливаются по мосту, не выражая никакого беспокойства. Наверное вскоре начнут дремать на ногах.

Выходил и второй раз и вернулся с предложением подождать еще немного.

А чуть-чуть погодя со двора заглянула старуха, хозяйка дома, сообщив с испугом, что сверху по дороге вдоль Ярхича, т.е. с тыла, приближаются конные красноармейцы. На лошадей бы, да врассыпную. Но пришли ведь пешком. Будь, что будет. В этот момент Назаров бросился к двери и выскочил наружу. Не было Хайдара, чтобы пустить ему пулю в спину.

Подъехали красноармейцы. Спешились, подошли к помещению, предложили сдаться, на что получили отказ. Четыре басмача сразу разместились в нишах, имевшихся в каждой из стен. Сам Саид Джалол уселся в углублении для очага посреди помещения и, положив возле себя Коран, набросил на плечи и спину два одеяла. Один из басмачей расположился рядом с Саидом Джалолом, чтобы заряжать для него поочередно ружья. В помещении одни лишь двери, окон нет. Вваливаться гурьбой под пули из шести стволов красноармейцы поостереглись. Стали безрезультатно постреливать через двери наискосок, получая в ответ такие же выстрелы. Потом кто-то догадался залезть на крышу и бросить гранату в дымовое отверстие. Эффект оказался внушительным. Все сидевшие в нишах стрелки свалились на пол с ранами в живот или в грудь. Пострадал и басмач, заряжавший ружья Саиду Джалолу. Незадетым оказался лишь он сам. Но, почувствовав изменение в обстановке, красноармейцы, дождались очередного одиночного выстрела по двери, мгновенно бросились во внутрь помещения и прошили тело Саида Джалола двумя автоматными очередями. Тот, не охнув, опустился замертво лицом на Коран.

Вытащили его наружу бездыханного, положили в машину и отвезли куда-то подальше. Там обложили тело арчевыми ветками, облили бензином и подожгли. Обгорелые останки дели неизвестно куда. Может быть спустили вниз по течению Сурхоба. Главное, чтобы не осталось могилы. И так какие-то женщины обмазывали себе лица грязью с кровью Саида Джалола, причитая скорбно: «Не стало нашего Саида Джалола!» Может быть это были его ближайшие родственники: мать, жена, сестры. Кто знает? Операцией по ликвидации Саида Джалола руководил первый заместитель наркома внутренних дел республики, русский по национальности.

А Назарова рука басмачей-мстителей не настигла, хотя Хайдар не раз появлялся вблизи Хаита. Не исключено, что бывшего прокурора забрали подальше от беды в Гарм или в Сталинабад даже.

* * *

С гибелью Саида Джалола басмачество в Гармской области не сразу пошло на спад. Хайдар продолжал наводить страх на местное чиновничество.

Вспоминаю такой немного забавный случай. Как-то мне пришлось ехать в Хаит вместе с начальником нашего облЗО Шукурло Нуруллаевым. Километров 18 не доезжая до Хаита, вблизи кишлака Джафр, мы остановились в чайхане попить чаю и дать отдых лошадям. Чайхана производила хорошее впечатление и Нуруллаев предложил мне переночевать здесь, чтобы не беспокоить предполагаемых наших хозяев в Хайте, на ночь глядя. Отпустили подпруги лошадям, готовясь их и покормить, когда остынут. Но тут Нуруллаеву не понравилось поведение чайханщика. Тот явно собирался покинуть чайхану, оставив нас одних. «Не вздумай уходить!», — прикрикнул на него начальственным тоном Нуруллаев. Но тот неожиданно вскипел и, жестикулируя руками, закричал: «Ту Хайдар дыды? Ман хаминдже Хайдар ду марта дидам!» (Ты Хайдара видел? Я здесь Хайдара два раза видел!).

Не вступая в пререкания, Нуруллаев быстро пошел к своей лошади, подтянул подпруги и, приторив к седлу переметные сумы (хурджум), пригласил меня с собою в путь. Вскочив на коня, он сразу пошел наметом. И так до Хаита. Нуруллаев впереди, а я за ним. Скажу без бахвальства, что я не очень боялся басмачей и на этот раз. Хотя, возможно, после гибели Саида Джалола Хайдар ожесточился и мог разделаться не только с Нуруллаевым, но и со мной, его спутником, о чем я тогда как-то не подумал. Но вот что хочу заметить: уже и после потери Сайда Джалола басмачи не отсиживались все время в горах, но выезжали и выходили в людные места. Ведь большой кишлак Джафр лежал на дороге больше чем областного значения: Сталинабад — Джиргиталь, и всего в паре десятков километров от полевого лагеря пограничников, введенных в область специально для разгрома басмаческих банд. Отчаянной храбрости у них не отнимешь. А вот с мнением некоторых из наших демобилизованных по ранениям солдат о почти полной военной непригодности большинства узбеков и таджиков на фронтах Великой Отечественной войны я безоговорочно согласиться не мог. Тут что-то не так.

Постепенно пограничники все же оттеснили басмачей от больших кишлаков и главных дорог. Те сопротивлялись как могли. Происходили перестрелки. В которых басмачи несли значительные потери, но какой-то их части удавалось отходить все выше в горы.

Как-то уже осенью на месте одного из таких столкновений выпасавшие овец чабаны обнаружили среди других убитых басмачей труп Хайдара. Тогда-то в нашей областной газете впервые было дано сообщение о имевшем место у нас басмачестве. В опубликованном официально извещении говорилось о том, что местной милиции удалось ликвидировать бандита Хайдара, а месяцем раньше его сообщника Саида Джалола.

Между прочим, когда Ибрагим-бек в 1931 году, продвигаясь из Афганистана, занимал район за районом, газеты об этом молчали. А когда он был взят в плен 22 июля 1931 года, то «Правда Востока» сообщила об этом на первой странице крупным шрифтом с перечислением имен и «чинов» всех взятых вместе с Ибрагим-беком его приближенных. Что ж — на войне, как на войне.

* * *

С наступлением зимы басмачи были вынуждены спускаться с гор в кишлаки, где и скрывались. А их отлавливали понемногу и не знаю, куда девали. О судебных процессах не было слышно.

Как-то уже на исходе зимы ко мне забежал на минутку, чтобы попрощаться перед возвращением домой, секретарь Хаитского райкома партии Кавтайлов, казанский татарин по национальности и самый интеллигентный из всех секретарей райкомов нашей области, с которым мне пришлось встречаться за три года работы там. Перед тем, как он покинул мою комнату, я спросил его напрямик, скоро ли они покончат со скрывающимися по кишлакам басмачами. А он ответил вполне определенно: «Надеемся до весны покончить, а в противном случае они летом с нами самими покончат». Полагаю что это было сказано полушутя. Но факт остается фактом, что ни летом 1943, ни летом 1944 года никакого басмачества в Гармской области уже не было. А весною 1945 я покинул Гармскую область и вернулся после почти полутора десятка лет пребывания в Средней Азии на родину в Ставрополь, а оттуда переехал в Буденновск, где и проработал более 55 лет при одном деле, прежде чем задумал написать кое-что наблюдавшееся мною в далеком прошлом.

* * *

На этом можно было бы и закончить повествование. Да кто-либо может поинтересоваться, что там в Каратегине происходило в дальнейшем, после окончания Великой Отечественной войны?

Ну, Гармской-то области давно нет, а входившие в нее районы в основном переданы в непосредственное управление центра.

А как, спросите вы, идут дела в Хаитском районе?

Да нет такого района. Есть Ярхич-калинский район.

А что с прекрасным кишлаком Хаит?

Да дело-то в том, что нет теперь такого кишлака — ни в натуре, ни на карте, ни в почтовом справочнике. И вот почему.

Боюсь точно назвать год, в котором все трагически изменилось. Что-то около 1949-го. А события развивались так. Сначала шли затяжные дожди, расквасившие возвышавшиеся над Хаитом с обеих сторон утесы. А затем произошло сильнейшее землетрясение. Результат его был ужасным: казалось, что сдвинулись горы, мгновенно вспучился селевой поток и весь кишлак Хаит примерно с двухтысячным населением оказался погребенным под многими тысячами, если не миллионами, тонн смеси из глины и камней, о чем я знаю не только со слов моих знакомых таджикистанцев, с которыми поддерживал профессиональные контакты как бы не до середины 80-х годов, но и из специальной статьи, посвященной сейсмическим явлениям в Предпамирье, в которой описано и землетрясение, погубившее Хаит, без указания этого населенного пункта и числа жертв. Да это и неудивительно. Ведь у нас в советское время не разбивались самолеты, разве что над Красной площадью на глазах у многих тысяч народа, не было и землетрясений с человеческими жертвами, разве что сносилась с лица земли столица союзной республики. Да и то человеческие жертвы были минимальными и не превышали десятков человек, а никак не многих тысяч, о чем мы узнали много лет спустя. И у нас в Гармской области в мою бытность случались землетрясения с гибелью по несколько сот человек. И ни слуху — ни духу — надо всем довлел синдром секретности. Но меры по оказанию помощи пострадавшим принимались срочно в пределах возможностей тех времен. Остался ли в живых кто-либо из хаитцев для меня загадка, было ли кому помогать? Знаю одно — кишлака этого нет и полагаю, что старики из соседних кишлаков и до сих пор нет-нет, да и связывают это с именем басмача Саида Джалола, который был лишен права даже на могилу вблизи родного гнезда.

2001 г.

Комментарии

Оставить комментарий

Вы должны войти, чтобы оставить комментарий.